Визит премьер-министра Малайзии Махатхира Мохамада на Филиппины в марте текущего года вновь поднял вопрос о принадлежности малайзийского штата Сабах.

Несмотря на то, что в ходе самого визита данная проблема не обсуждалась, Махатхир Мохамад в интервью журналистам сказал об отсутствии каких-либо претензий, в то время как в Маниле официально заявили, что “позиция президента [Дутерте] такова, что у нас есть претензии”.

В 2016 году избранный тогда президент Родриго Дутерте подтвердил, что будет придерживаться первоначальной позиции правительства по вопросу о Сабахе, согласно которой Филиппины заявляют свои права на данную территорию, богатую нефтью.

Но уже в ноябре того же года Дутерте и премьер-министр Малайзии Наджиб Разак согласились отложить рассмотрение спора, который в прошлом становился причиной разрыва дипломатических отношений между странами.

Ключевой вопрос во взаимоотношениях двух стран связан со сложной историей владения самим Сабахом, а также включает более широкий спектр проблем, связанных с Южными Филиппинами и Восточной Малайзией, в которую кроме Сабаха входит штат Саравак.

В XIX веке британцы получили земли Саравака и Сабаха (тогда Северное Борнео) от султана Брунея в качестве платы за оказанную помощь. При этом выяснилось, что султан Брунея ранее передал северо-восточною часть Сабаха султану Сулу, правившему на юге Филиппин, с которым европейцам также пришлось договариваться о концессии.

В 1963 году Сабах был включён в состав Малайзии, что привело к конфликту с Филиппинами. В результате между Индонезией, Малайзией и Филиппинами было подписано Манильское соглашение, которое оговаривало условия самоопределения Сабаха. Но соглашение было впоследствии проигнорировано сторонами.

Стремясь отвлечь Манилу от притязаний на Сабах, Малайзия с конца 1960-х годов стала поддерживать повстанцев, которые сражались на юге Филиппин, в частности оказывая финансовую помощь и поставляя оружие Фронту национального освобождения Моро (НФОМ), созданному под руководством Нура Мисуари в 1972 году. Штаб-квартира НФОМ располагалась на территории Сабаха.

После ареста Нура Мисуари в Малайзии, в 2001 году премьер-министр Махатхир Мохамад заявил, что больше не будет поддерживать филиппинских мятежников. С этого времени малайзийские власти начинают активно участвовать в обеспечении мирного процесса в Южных Филиппинах в качестве посредника между властями и повстанцами, рассчитывая взамен добиться от Манилы отказа от притязаний на Сабах. При этом существует мнение, что Малайзия была заинтересована в затягивании переговоров, что позволяло ей контролировать ситуацию и в любой момент блокировать попытку возобновления споров о Сабахе.

Как бы там ни было, в начале 2019 года на Филиппинах в два этапа прошел референдум, позволивший правительству и Исламскому освободительному фронту Моро (ИОФМ) добиться ратификации Основного закона Бангсаморо (BOL), согласно которому будет окончательно сформирован Автономный регион Бангсаморо в Мусульманском Минданао (Bangsamoro Autonomous Region in Muslim Mindanao, BARMM).

Принятие BOL является кульминацией 40-летней борьбы за создание новой автономии под руководством ИОФМ (который в 1981 году откололся от НФОМ из-за разногласий с Нуром Мисуари) и должно положить конец многолетнему восстанию на юге Филиппин.

В это же время Нур Мисуари пригрозил начать войну, если правительство Филиппин не пойдет на федерализацию страны. Дутерте ранее заявил, что готов работать над новым соглашением с Мисуари после ратификации BOL.

С федерализацией Филиппин согласна большая часть элит, включая президента Дутерте, который при внесении соответствующих поправок в Конституцию рассчитывает также укрепить свою собственную власть. В настоящее время существует три проекта новой конституции. Все они разработаны сторонниками президента, и в них отсутствуют явные ограничения на повторное избрание Дутерте после 2022 года.

Главным препятствием для реализации намеченных целей был Сенат – традиционный оплот оппозиции. Но по результатам всеобщих промежуточных выборов, которые прошли 13 мая 2019 года, Дутерте получил полный контроль над обеими палатами Конгресса.

Между тем, переходом к федерации неизбежно попытаются воспользоваться в своих интересах многие местные кланы и элиты, включая претендующих на Сабах наследников султаната Сулу, которые находятся в тесном контакте с Нуром Мисуари.

Упраздненный в 1917 году американской администрацией, султанат Сулу формально провозгласил независимость 17 ноября 2010 года. По давней сделке наследники султаната получают ежегодно компенсационный пакет от Малайзии за владение Сабахом.

В апреле в Сабахе задержали 13 боевиков, в том числе 6 сторонников группировки Абу Сайяф (Abu Sayyaf Group; ASG), которые участвовали в осаде Марави на юге Филиппин.

Двое подозреваемых являются членами группировки «Королевские силы безопасности Султаната Сулу и Северного Борнео» (Royal Security Forces of the Sultanate of Sulu and North Borneo; RSF), которые участвовали во вторжении в Лахад-Дату в 2013 году. После разгрома террористической группы в Малайзии они бежали на юг Филиппин, а в ноябре 2018 года сумели проникнуть в Семпорну, пытаясь возобновить деятельность RSF в Сабахе.

Вторжение в Лахад-Дату в 2013 году 235 исламских боевиков из Южных Филиппин организовал самопровозглашенный султан Джамалул Кирам III (Jamalul Kiram III), один из претендентов на трон султаната Сулу.

Вторжение стало самым серьезным кризисом в области безопасности, с которым столкнулась Малайзия в XXI веке. За шесть недель противостояния было убито не менее 70 человек.

Тем временем в самих штатах Сабах и Саравак нарастают дискуссии о возможности их отделения от Малайзии. В апреле текущего года провалилась попытка снять напряжение путем внесения поправок в Конституцию Малайзии, которые вернули бы Сабаху и Сараваку статус равноправных субъектов федерации (а не просто территориальных единиц наряду со штатами Западной Малайзии), как это и было предусмотрено при создании Малайзии в 1963 году.

Таким образом, ввиду последних событий на Филиппинах и в Восточной Малайзии, можно предположить вероятное обострение в обозримом будущем спора между двумя странами о принадлежности Сабаха.

Важно также отметить, что напряжение в регионе скажется на проблеме Южно-Китайского моря и поставит вопрос о вовлечении в спор о Сабахе не только региональных игроков, таких как Индонезия, но и глобальных – Китая и США. Уже сейчас противостояние в ЮКМ привело к резкому увеличению присутствия дипломатов и моряков США в Кота-Кинабалу, столице штата Сабах.

Владимир Романов, журналист, востоковед, специально для интернет-журнала «Новое Восточное Обозрение».

The visit by the Prime Minister of Malaysia, Mahathir Bin Mohamad, to the Philippines in March of this year once again raised the issue of ownership over Malaysia’s state of Sabah.

Although during the visit itself this problem was not discussed, afterwards Mahathir Bin Mohamad told journalists during an interview that there were no outstanding claims from either side, but an official statement from Manila said President Duterte’s view was that there were remaining grievances.

In 2016, the newly elected President Rodrigo Duterte confirmed that he would support the government’s original position on the Sabah issue, i.e. that the Philippines would lay claim to this territory rich in crude oil.

But as early as November of that same year, Rodrigo Duterte and the then Prime Minister of Malaysia, Najib Razak, agreed to postpone any negotiations to resolve this dispute, which in the past led to the severance of diplomatic relations between the two nations.

This key issue, which plagues the relationship between the two countries, is linked with the complex history of ownership of Sabah, and a wider range of problems connected with Southern Philippines and East Malaysia, where not only Sabah but the state of Sarawak is located.

In the 19th century the British received the lands in Sabah and Sarawak (at the time North Borneo) from the Sultan of Brunei in exchange for aid they had provided. At the time it also came to light that the Sultan of Brunei had earlier handed over the north-eastern part of Sabah to the Sultan of Sulu, who was the ruler in the southern part of the Philippines. Hence, the Europeans were also forced to seek concessions from the latter.

In 1963, Malaysia laid its claim over the state of Sabah, which led to a conflict with the Philippines. In the end, Indonesia, Malaysia and the Philippines signed the Manila Accord, which set out conditions for a peaceful resolution of the Sabah dispute. But the agreement was subsequently ignored by the signatories.

In order to distract Manila from its territorial claims over Sabah, at the end of the 1960s, Malaysia began to support opposition forces who were fighting in the southern Philippines by, among other things, providing financial support and weapons to the Moro National Liberation Front (MNLF), which has been established under the leadership of Nur Misuari in 1972. The headquarters of MNLF was located in Sabah.

After Nur Misuari had been arrested in Malaysia, in 2001 the Prime Minister of Malaysia, Mahathir Bin Mohamad, announced that he would no longer support the Filipino insurgents. Since that time, Malaysian authorities began to actively participate in the peace process in Southern Philippines as a mediator between the government and the insurgents, in the hopes that Manila would abandon its territorial claims over Sabah in exchange. There is also an existing view that Malaysia wished to deliberately prolong these negotiations. This enabled it to gain control over the situation and block attempts to revive the dispute over Sabah at any given time.

At any rate, at the beginning of 2019, the Philippines staged a 2 step referendum, which allowed the government and the Moro Islamic Liberation Front (MILF) to achieve their goal of ratifying the Bangsamoro Organic Law (BOL), which guarantees the establishment of the Bangsamoro Autonomous Region in Muslim Mindanao (BARMM).

The fact that the BOL was adopted put an end to the 40-year struggle to create the new autonomous region under the MILF leadership (an organization that split from the MNLF in 1981 due to disagreements with Nur Misuari), and to the lengthy uprising in the south of the Philippines.

Still, Nur Misuari threatened to start a war if the Filipino government did not agree to federalism in the nation. Earlier Rodrigo Duterte had stated that he was prepared to work on a new agreement with Nur Misuari after the BOL had been ratified.

Federalism in the Philippines is supported by most of its elite, including President Rodrigo Duterte who hopes to strengthen his hold on power once appropriate amendments to the Constitution are made. Currently, there are three proposed versions of the new constitution. They have all been prepared by supporters of the President, and do not impose any limitations on Duterte to get re-elected after 2022.

The main obstacle standing in the way of realizing these aims was the Senate, a stronghold for the opposition. However, after the general (mid-term) election on 13 May 2019, Rodrigo Duterte gained control over both the Lower and the Upper houses of the Congress.

In the meantime, many local clans and elites will, naturally enough, attempt to take advantage of the nation’s transition towards federalism in their own interests. They include heirs to the Sultanate of Sulu, who have laid claim to Sabah, and who are in close contact with Nur Misuari.

In 1917, the U.S. administration recognized sovereignty of the Sultanate of Sulu, which then officially declared its independence on 17 November 2010. According to a prior agreement, heirs to the Sultanate of Sulu receive an annual compensation from Malaysia as owners of Sabah.

In April, 13 combatants were captured in Sabah. They included 6 supporters of the Abu Sayyaf Group (ASG), who took part in the Marawi siege in the south of the Philippines.

Two of the suspects are members of the Royal Security Forces of the Sultanate of Sulu and North Borneo (RSF) organization, which was involved in the Lahad Datu standoff in 2013. After this terrorist group’s defeat in Malaysia, its members fled to the south of the Philippines. And in November 2018, they managed to reach Semporna, where they attempted to revive the RSF and its activities in Sabah.

The invasion of Lahad Datu in 2013 by 235 Islamic combatants from Southern Philippines was organized by the self-proclaimed Sultan Jamalul Kiram III, one of the contenders for the throne in the Sultanate of Sulu.

The invasion was the worst security crisis that Malaysia had to face in the 21st century. During the 6-week confrontation, at least 70 people were killed.

In the meantime, there are more and more discussions about the possibility of Sabah and Sarawak separating from Malaysia in both of these states. In April of this year, an attempt to ease these tensions, made by introducing amendments into Malaysia’s Constitution, failed. These changes would have granted the status of a federate region (with fully fledged rights) to both Sabah and Sawarak once again (instead of their current status equivalent to that of the states in West Malaysia), as it was originally envisioned at the time when Malaysia was established in 1963.

Hence, in light of the latest developments in the Philippines and in East Malaysia, one could forecast an escalation in tensions stemming from the dispute over Sabah between the two countries in the near future.

It is also important to note that the heightened conflict in the region will also have an effect on the South China Sea issue, and will potentially involve not only regional players, such as Indonesia, in the Sabah dispute, but also global ones, i.e. the United States and China. At present, the confrontation in the South China Sea has already resulted in a much greater presence of U.S. diplomats and sailors in Kota Kinabalu, the capital of Sabah.

Vladimir Romanov,  freelance journalist and orientalist, exclusively for the online magazine “New Eastern Outlook.”

В Таиланде 24 марта прошли первые за 7 лет парламентские выборы, которые должны завершить пятилетний период правления военных, пришедших к власти после переворота 2014 года.

Стоит сразу отметить, что выборы не внесли ясности в политическое будущее страны и лишь усугубили ситуацию неопределенности, которую сейчас пытаются исправить правящие элиты.

Написанная военными Конституция 2017 года существенно ограничивает крупные партии с целью лишить их возможности доминировать в парламенте, так как с 2001 года все выборы в Таиланде выигрывали популисты Таксина Чинавата, что неизменно приводило к политическим кризисам и переворотам.

В результате после выборов 2019 года ни одна из политических сил в стране не может набрать большинства в Палате представителей, чтобы создать гарантировано стабильную коалицию для формирования правительства и нормальной работы парламента.

Один политический союз формируется вокруг основной партии военных Паланг Прачарат (Phalang Pracharat), которая выдвигает генерала Праюта Чан-Оча на пост премьер-министра. В то время как оппозиционную коалицию возглавляет популистская партия Пхэа Таи (Phuea Thai), связанная Таксином Чинаватом и его семьей.

Накануне выборов суд распустил одну из оппозиционных партий Тхаи Ракса Чат (Thai Raksa Chat) за попытку привлечь в политику члена королевской семьи принцессу Убол Ратану (Ubonrat Ratchakanya Siriwatthana Phannawadi), что могло стать серьезным ударом по нынешнему премьер-министру Праюту Чан-Оча, который намерен возглавить новое избранное правительство.

Роспуск Тхаи Ракса Чат сильно ослабил популистов и их союзников. Дело в том, что самая крупная оппозиционная партия Пхэа Таи выставила своих кандидатов только в 250 округах из 350 по всей стране (и в 22 из 30 округов в Бангкоке) для того, чтобы не создавать лишнюю конкуренцию для Тхай Ракса Чат там, где её позиции были наиболее сильны.

Большую часть голосов сторонников Тхай Ракса Чат получила молодая партия Анакот Май (Future Forward Party), что позволило ей занять третье место на выборах.

Не дожидаясь завершения подсчёта голосов, Пхэа Таи совместно с Анакот Май и ещё пятью мелкими партиями объявили о создании коалиции в парламенте.

Поспешное заявление было попыткой скрыть тот факт, что популисты и их союзники не смогут поставить своего кандидата на пост премьер-министра, так как для этого им необходимо было набрать 376 мест в нижней палате парламента, чего явно не удалось сделать. Поэтому всё внимание сместилось на борьбу за контроль над Палатой представителей, которая формирует состав правительства, для чего нужно занять 251 место. Это был явный проигрыш популистов, целью которых был именно пост премьера и своё правительство.

Избирательная комиссия долго не могла определиться с формулой расчета мест в парламенте по партийным спискам, так как соответствующая статья в Конституции допускала двоякую трактовку.

После того, как Конституционный суд подтвердил законность выбранной формулы для расчёта мест, были объявлены окончательные результаты выборов, согласно которым в Палату представителей вошли 27 политических партий.

Негативнее всего применённая формула сказалась на партии Анакот Май, которая в результате потеряла 7 мест в парламенте, что не позволило оппозиционной коалиции получить контроль над Палатой представителей, так как в сумме они набрали лишь 245 мест.

11 небольших политических партий, которые получили по одному месту в парламенте, ожидаемо присоединились к коалиции во главе с партией Паланг Прачарат.

Демократическая партия и партия Бхумчайтхай (Bhumjaithai Party) объединились в “политический дуэт”, чтобы увеличить свой вес в торговле за места в новом кабинете министров. “Дуэт”, который контролирует 103 места в парламенте, ещё не определился к какому лагерю присоединиться. Именно от позиции этих двух партий зависит большинство в Палате представителей и возможность сформировать правительство.

Если Бхумчайтхай косвенно подтвердила, что готова пойти на союз с военными, а взамен рассчитывает получить весомые министерские посты, то у демократов ситуация сложнее.

Сразу после голосования глава Демократической партии и один из наиболее опытных тайских политиков Апхисит Ветчачива (Abhisit Vejjajiva) подал в отставку, так как демократы получили менее 100 мест в парламенте, что является худшим результатом для старейшей в стране партии.

Сейчас в Демократической партии наблюдается раскол из-за того, что часть её членов категорически не согласна, чтобы новым премьером стал генерал Прают.

С высокой долей вероятности Пхаланг Прачарат, после долгих торгов за министерские кресла, сможет набрать большинство (около 255 мест при минимуме 251) в Палате представителей, сформировать правительство и утвердить своего премьера (не обязательно Праюта). Проблема заключается в том, что столь малый перевес – всего 4-5 голосов – ставит под сомнение возможность нормальной работы парламента.

Новому правительству необходимо как минимум 260-270 мест в нижней палате, чтобы обеспечить стабильность принятия законов. Один из способов добиться этого – привлечь из оппозиционной коалиции так называемых «кобр» – депутатов, которые в нужный момент голосуют за противоположную сторону. Но прибегать к подобной практике, видимо, будут оба лагеря, что только мешает работе парламента.

Своего рода пробным тестом, выявившим очевидные проблемы с принятием решений в парламенте, стало первое заседание Палаты представителей. В течение нескольких часов депутаты пытались выбрать нового спикера из двух кандидатов, которых выдвинули Пхэа Таи и Демократическая партия. В итоге спикером стал демократ Чуан Ликпай (Chuan Leekpai), за которого проголосовало 258 парламентариев, включая некоторых членов оппозиции.

Уже сегодня всё чаще звучат призывы заново переписать Конституцию и провести повторные выборы, так как текущая политическая неопределенность и слабость будущего правительства могут привести к негативным экономическим последствиям из-за низкой эффективности при реализации экономической политики. Возможны задержки в принятии инвестиционных решений в частном секторе, особенно по проектам в рамках схемы государственно-частного партнерства в Восточном экономическом коридоре (EEC). Кроме того, несколько торговых соглашений с другими странами также ожидают одобрения нового правительства.

В целом результаты и последствия выборов хорошо отражают затяжной кризис, связанный с борьбой за передел сфер влияния и установление новой системы властных отношений в тайских элитах, что является следствием более масштабной трансформации всей структуры распределения власти в стране, которая началась незадолго до смерти предыдущего короля Пхумипона Адульядета (Рама IX).

Владимир Романов, журналист, востоковед, специально для интернет-журнала «Новое Восточное Обозрение».

On 24 of March the first general election in 7 years was held in Thailand. It was meant to put an end to the 5-year rule by the military, who came to power in 2014 as a result of a coup d’etat.

It is worth highlighting straight away that the election did not shed any light on the future of politics in the nation, and instead generated an even more uncertain situation, which the ruling elite are now trying to rectify.

The 2017 Constitution, written by the military, considerably limits the power of large parties so as to not afford them the opportunity to play a domineering role in the Thai National Assembly, as Thaksin Shinawatra’s populists had won all the elections starting in 2001, and this invariably led to political crises and upheavals.

Consequently, after the 2019 election none of the political forces in the country have been able to gain a clear majority in the House of Representatives to create a sufficiently stable coalition for then forming the government and thus enabling the National Assembly to function normally.

One of the political alliances being established has the Palang Pracharath Party at its core. It supports Army General Prayut Chan-o-cha for the post of Prime Minister. The opposing coalition is headed by the populist Pheu Thai Party linked with Thaksin Shinawatra and his family.

On the eve of the elections, a court disbanded one of the opposition parties, Thai Raksa Chart, for attempting to involve a member of the Royal family, Ubonrat Ratchakanya Siriwatthana Phannawadi, in politics. This could have dealt a serious blow to the current Prime Minister Prayut Chan-o-cha who intends to head the newly elected government.

The dissolution of the Thai Raksa Chart Party considerably weakened the populists and their allies. In reality, the largest opposition party, Pheu Thai, only put forward its candidates in 250 out of 350 constituencies in the entire nation (and 22 out of 30 constituencies in Bangkok) in order to avoid unnecessary rivalry with the Thai Raksa Chart Party in the regions where it had a stronger presence.

The fairly new Future Forward Party got most of the votes meant for Thai Raksa Chart, which enabled it to come third in the elections.

Before all the votes were even counted, Pheu Thai, the Future Forward Party and five other small parties announced that they would form a coalition in the National Assembly.

The precipitate statement was meant to hide the fact that the populists and their allies would be unable to put forward their candidate for the post of Prime Minister, as in order to do so, they would have needed to win 376 seats in the National Assembly, which they failed to do. Hence, their battle ground shifted to the House of Representatives, which determines the structure of the government. In order to have the majority there, the coalition needed to win 251 seats. Clearly, the populists suffered a defeat as their aim was to establish their own government and appoint someone from their own ranks as the Prime Minister.

The Election Commission of Thailand was unable to determine the optimal means for allocating the party-list seats in the National Assembly, because the relevant Article in the Constitution could be interpreted in two different ways.

After the Constitutional Court confirmed the legitimacy of the selected approach to allocate the party-list seats, the final results of the election were announced. Accordingly, representatives from 27 political parties became part of the House of Representatives.

The chosen method was particularly unfavorable for the Future Forward Party, which lost 7 seats in the National Assembly as a result. This prevented the coalition formed by the opposition parties from gaining the majority in the House of Representatives, in fact, overall, it was only able to win 245 seats.

As expected, 11 small political parties that gained 1 seat each in the National Assembly joined the coalition headed by the Palang Pracharath Party.

Thailand’s Democrat and Bhumjaithai Parties joined to form a “political duet” in order to strengthen their position in the battle for posts of ministers in the new cabinet. This “duet” has 103 seats in the National Assembly, but it has not yet decided which camp it would join. The choice made by these two parties determines who will gain the majority in the House of Representatives and will then have the opportunity to form the government.

The Bhumjaithai Party has indirectly confirmed its willingness to ally with the military in exchange for an opportunity to fill important ministerial posts. However, the Democrat Party finds itself in a tougher position.

Immediately after the election, the head of the Democrat Party and one of the most experienced politicians in Thailand, Abhisit Vejjajiva, quit his post, because his party only won 100 seats in the National Assembly. This was the worst result for the oldest party in the nation.

Currently, there is a rift within the Democrat Party because some of its members are categorically opposed to the idea of Major General Prayut Chan-o-cha becoming the new Prime Minister.

It is highly likely that after lengthy negotiations on allocation of ministerial posts, the Palang Pracharath Party will be able to gain majority seats (approximately 255 seats, with 251 being the minimum) in the House of Representatives, to form the government and appoint the Prime Minister from their ranks (but not necessarily Prayut Chan-o-cha). The problem is that such a small difference of just 4-5 votes calls the ability of the National Assembly to function normally into question.

The new government needs a minimum of 260 to 270 seats in the lower house in order to ensure a stable climate for passing legislation. One way to ensure this is to involve the so-called swing voters from the opposing coalition (who vote for the other side whenever required). But both camps will probably use this approach, which will only interfere with the work of the National Assembly.

A test run of sorts, which highlighted obvious issues when it comes to the National Assembly’s ability to make decisions, became the first session of the House of Representatives. Over a number of hours, the members attempted to elect a new speaker. The two candidates were put forward by Pheu Thai and the Democrat Party. In the end, the democrat Chuan Leekpai became the speaker, as 258 lawmakers voted for him, including some members of the opposition.

Appeals to re-write the Constitution yet again and to hold new elections are being made more often already, since the current climate of political uncertainty and the future government’s weakness may have negative economic consequences stemming from potential difficulties with implementing economic policies. There could be delays in making investment decisions on the private sector, especially with regards to projects within the framework of the partnership between the government and the private segment as part of the Eastern Economic Corridor (EEC). In addition, several trade agreements with other countries are awaiting their approval by the new government.

All in all, the results and consequences of the election are a clear reflection of the ongoing prolonged crisis stemming from the fight for influence and the need to create a new system of power relations among Thai elites. All of these developments are the result of a more wide-spread transformation within the system for allocating power and influence in the nation, which began shortly before the death of the former King, Bhumibol Adulyadej (Rama IX).

Vladimir Romanov,  freelance journalist and orientalist, exclusively for the online magazine “New Eastern Outlook”

На фоне бурных обсуждений Брексита, обращает на себя внимание недавно начавшийся в парламенте Британии сбор подписей под петицией, призывающей рассмотреть факты, якобы связанные с возможным применением армией Индонезии химического оружия (белого фосфора) во время операции против боевиков в индонезийской Новой Гвинее, которую Джакарта начала после резни в округе Ндуга. Попытаемся объективно разобраться в причине такого демарша отдельных британских парламентариев, а также в ситуации в этом регионе Юго-Восточной Азии, которую пытаются использовать в Британии для публичного обоснования своего вмешательства в события вокруг Индонезии.

В начале декабря 2018 года в округе Ндуга (Nduga), провинции Папуа, во время строительства моста, произошло массовое убийство индонезийских рабочих. Преступная группировка убила 31 работника компании Истака Карья, которая занимается реализацией проекта скоростной автомагистрали Транс-Папуа (Trans-Papua) в Кали Йиги и Кали Аураке в районе Йиги.

Ответственность за нападение взяла на себя Национально-освободительная армия Западного Папуа (Tentara Pembebasan Nasional Papua Barat; TPNPB), которая является военным крылом Движения за свободное Папуа (Organisasi Papua Merdeka; OPM) — созданной в 1963 году боевой организации, которая ведет борьбу за независимость провинций Папуа и Западное Папуа от Индонезии.

В настоящее время индонезийская Новая Гвинея является самым беспокойным регионом Индонезии. Строительство дороги Транс-Папуа протяженностью 6632 км, 48 аэропортов, 15 морских портов и масштабная программа электрификации должны послужить мощным толчком для ускорения экономического роста и повышения уровня жизни местного населения. Но активная политика правительства по интеграции Папуа и повышению транспортной связанности важного региона приводит к ужесточению ответных действий повстанческих группировок.

Западная Новая Гвинея (индонезийские провинции Папуа и Западное Папуа) составляет около 24% от общей территории Индонезии, но на ней проживает только 1,7% населения страны. Это также один из самых бедных регионов Индонезии, несмотря на его богатые природные ресурсы с крупнейшими сохранившимися в Юго-Восточной Азии тропическими лесами, огромными запасами нефти и газа, самыми большими в мире месторождениями меди и золота.

При этом в Папуа с 1960-х годов продолжается вооруженный сепаратистский конфликт.

Нидерланды признали независимость Индонезии в декабре 1949 года, но отказались передавать Западную Новую Гвинею (ЗНГ), обосновывая это существенными различиями в климате, географии и этническом составе: её населяют папуасские народы не родственные индонезийцам. C 1949 по 1962 год она входила в качестве отдельной территории в состав колониальных владений Нидерландов под названием Нидерландская Новая Гвинея. При этом нидерландское правительство обещало предоставить независимость ЗНГ после переходного периода.

Всё это привело в 1960 году к военному противостоянию между Индонезией и Нидерландами. Через 2 года при посредничестве США стороны подписали Нью-Йоркское соглашение, по которому в 1963 году территория была включена в состав Индонезии, с условием проведения местного референдума о будущем ЗНГ.

В 1969 году вместо референдума о самоопределении 1025 представителей местных племён, специально отобранных властями, приняли Акт свободного выбора, согласно которому Западная Новая Гвинея официально вошла в состав Индонезии, что положило начало затяжной партизанской войне.

Важно отметить, что ещё в 1967 году (за 2 года до референдума) Индонезия продала американской компании Freeport McMoRan Copper & Gold Inc. 30-летнюю лицензию на право добычи полезных ископаемых в Западной Новой Гвинее.

В провинции Папуа находится Грасберг (Grasberg) — крупнейший золотой рудник и второй по величине медный рудник в мире. Гигантское месторождение является крупнейшим экономическим образованием в Индонезии и основным налогоплательщиком в стране.

При этом правительству Индонезии до недавнего времени принадлежало лишь 9,36% акций компании PT Freeport Indonesia, которая непосредственно занимается разработкой месторождения, а 90,64% акций владела упомянутая выше Freeport McMoRan Copper & Gold Inc.

После двух лет переговоров, в конце декабря 2018 года Индонезия стала основным владельцем PT Freeport Indonesia, выкупив за $3,85 млрд большую часть акций у транснациональных корпораций Freeport McMoRan Inc. и Rio Tinto. Сегодня государственной компании Inalum (PT Indonesia Asahan Alumunium) принадлежит 51,23% акций, у Freeport McMoRan – 48,76%.

Подобные изменения в последние годы коснулись, прежде всего, горнодобывающей и нефтегазовой сферы, так как Индонезия активно занимается реализацией политики ресурсного национализма, согласно которой иностранные компании, занятые в добывающей сфере, должны лишиться мажоритарных пакетов акций, если хотят продолжать работать в стране.

Но большая часть предприятий по добыче и переработке полезных ископаемых по-прежнему принадлежит американским, британским и японским ТНК.

British Petroleum стала крупнейшим инвестором Индонезии благодаря проекту по разработке газового месторождения Танггух (Tangguh) в провинции Западное Папуа.

Танггух содержит свыше 500 миллиардов кубических метров доказанных запасов, а оценки потенциальных запасов достигают 800 миллиардов кубометров.

BP – основной владелец месторождения, ей принадлежит 37% акций, другими крупными партнерами являются Китайская национальная шельфовая нефтяная корпорация (CNOOC) и японская Mitsubishi Corporation. По прогнозам, этот «супергигант» стоимостью более $100 млрд. должен поставлять газ в Японию, Южную Корею и Китай в течение следующих 30 лет.

Учитывая огромный интерес со стороны западных международных компаний к индонезийской Новой Гвинее, важно обратить внимание на связи с внешними силами папуасских организаций и структур, которые ведут борьбу за отделение от Индонезии.

Основы нынешнего сепаратистского движения были заложены в 1950-х годах голландцами, организовавшими добровольческие отряды из папуасов, которые стали базой для формирования вышеупомянутого Движения за свободное Папуа (ДПС). Движение получало финансирование из Ливии в период правления Муаммара Каддафи, а боевики проходили обучение на Филиппинах в партизанской маоистской Новой народной армии.

По сообщениям индонезийских военных, сегодня сепаратисты получают оружие как кустарного (из Филиппин), так и заводского производства, доставляя его морским путем или через территорию соседней Папуа-Новой Гвинеи.

Один из самых известных лидеров ДПС, Бенни Венда, является руководителем самопровозглашенной Республики Западное Папуа и с 2002 года проживает в Великобритании. Он выступал в качестве специального представителя папуасского народа в парламенте Британии, ООН и Европейском парламенте. В 2017 году Бенни Венда был выбран председателем Объединенного освободительного движения Западного Папуа (United Liberation Movement for West Papua; ULMWP) – новой структуры, созданной в Вануату в 2014 году путем объединения трёх основных политических организаций, которые борются за независимость Западного Папуа: Федеративной Республики Западное Папуа (NRFPB), Национальной коалиции освобождения Западного Папуа (WPNCL) и Национального парламент Западного Папуа (NPWP).

В июне 2015 года ULMWP получил статус наблюдателя в Меланезийской группе поддержки (Melanesian Spearhead Group; MSG) в качестве представителя народов Западного Папуа. MSG является межправительственной организацией, состоящей из четырех меланезийских государств Фиджи, Папуа-Новой Гвинеи, Соломоновых Островов и Вануату, а также Канакского социалистического фронта национального освобождения Новой Каледонии. Индонезия имеет в MSG статус ассоциированного члена. Штаб-квартира организации находится в Порт-Виле, Вануату.

В 2010 году Вануату, входящая в британское Содружество наций, приняла законопроект «Наши близкие друзья» (Wantok Blong Yumi Bill), который «позволил разработать конкретную политику поддержки борьбы за независимость Западного Папуа». Вануату и Соломоновы Острова выразили свою поддержку самоопределению папуасов в ГА ООН в 2017 году.

Официальные представители Вануату, Соломоновых Островов, Тонга, Тувалу, Науру, Маршалловых Островов, Папуа Новой Гвинеи периодически лоббируют в ООН идею отделения Западного Папуа от Индонезии по схеме Восточного Тимора – через передачу этой территорию под контроль ООН.

Так как упомянутые страны имеют весьма скромные ресурсы и возможности для развития, ни для кого не является секретом, что они часто используются более сильными игроками (странами и ТНК) для решения своих задач, например, через создание офшоров или приобретение голосов островных государств в ООН.

В мае 2017 года одиннадцать новозеландских парламентариев из четырех политических партий подписали Вестминстерскую декларацию, в которой содержится призыв к юридическому признанию права Западного Папуа на самоопределение посредством голосования под международным контролем.

Но основным центром по распространению идей независимости Западного Папуа является Британия, где была создана организация под названием Международные парламентарии Западного Папуа (International Parliamentarians for West Papua, IPWP), которая является межпартийным объединением политиков со всего мира, поддерживающих право на самоопределение народа Западного Папуа.

Объединение берёт в качестве своей модели аналогичную группу, которая содействовала движению за независимость Восточного Тимора. Основная цель заключается в оказании достаточного политического давления на Организацию Объединенных Наций с тем, чтобы пересмотреть результаты Акта свободного выбора 1969 года.

IPWP учреждено в здании Британского парламента в Лондоне в 2008 году, а в числе выступавших на мероприятии были представители Западного Папуа, Папуа-Новой Гвинеи, Вануату и Британии, включая лордов Эйвбери и Ричарда Харриса, а также различных правозащитных организаций. Возглавляет объединение Бенни Венда и члены британской Лейбористской партии Эндрю Смит и лорд Ричард Харрис.

В Гайане (входит в британское Содружество наций) был запущен проект Международных юристов Западного Папуа (International Lawyers for West Papua; ILWP) для работы совместно с IPWP, а также разработки правовой основы для самоопределения Западного Папуа и описания «незаконности индонезийской оккупации».

В 2004 году в Оксфорде была организована кампания «За свободное Западное Папуа» (Free West Papua Campaign). Организация занимается “распространением информации о положении дел в области прав человека и о стремлениях народа Западного Папуа к независимости посредством лоббирования своих интересов в правительствах и развития поддержки во всем гражданском обществе”. На сегодня постоянные офисы имеются в Оксфорде (Британия), Гааге (Нидерланды), Порт-Морсби (Папуа-Новая Гвинея) и Перте (Австралия).

К этому стоит добавить, что для увеличения своего влияния в регионе Британия намерена открыть три новых дипломатических представительства в Вануату, Самоа и Тонго в мае 2019 года.

Повышение активности вокруг проблемы Западного Папуа в последние годы связано с тем, что в настоящее время происходит демографический переход, в ходе которого новые мигранты стали большинством во многих округах провинций Папуа и Западное Папуа. Это ставит под сомнение успех идеи отделения территории на основании свободного референдума о самоопределении.

По данным переписи 1971 года, папуасы составляли 96% населения Западной Новой Гвинеи при общей численности в 923 000 человек. Сегодня коренных папуасов насчитывается около 51,5%, что является результатом реализации правительственной трансмиграционной программы по массовым плановым перемещениям безземельных семей из плотно населённых островов Индонезии (прежде всего Явы) в менее густонаселённые области. Это один из основных факторов конфликта в Папуа.

Важно учесть, что в начале ХХ века территория Западной Новой Гвинеи предназначалась для заселения белыми европейцами и так называемыми евроазийцами – потомками от смешанных браков между колонизаторами и коренным населением.

В 1923 году был разработан первый план преобразования Нидерландской Новой Гвинеи в качестве территории для поселения (settlement territory). В 1926 году была создана отдельная Ассоциация колонизации Новой Гвинеи (Vereniging tot Kolonisatie van Nieuw-Guinea), а в 1930 году к ней добавился Фонд иммиграционной колонизации Новой Гвинеи (Stichting Immigratie Kolonisatie Nieuw-Guinea). Эти организации рассматривали Западное Папуа как нетронутую, почти пустую землю, которая могла бы стать новой родиной для местного белого населения и их потомков подобно ЮАР в Африке.

Владимир Романов, журналист, востоковед, специально для интернет-журнала «Новое Восточное Обозрение».

Amid heated discussions of Brexit, another event stood out in the UK Parliament recently, as a motion was proposed which began collecting signatures, calling upon the UK Government to investigate reports which claim chemical weapons (white phosphorus) were used by the Indonesian National Armed Forces (TNI) during an operation against militants in the Indonesian part of New Guinea, which Jakarta began following the Nduga massacre. The aim of this article is to take an objective look at what is happening, to find out why some British parliamentarians have decided to deliver such a démarche, and we will also look at the situation in this part of Southeast Asia, which Britain is trying to exploit to publicly justify its intervention in events around Indonesia.

In early December 2018, the mass killing of Indonesian construction workers took place in Nduga Regency, Papua, Indonesia, who were building a bridge. An armed Papuan separatist group killed 31 employees from the company Istaka Karya, which is working on the Trans-Papua motorway over Yigi River in the Yigi district of the Nduga Regency.

The Tentara Pembebasan Nasional Papua Barat (West Papua National Liberation Army, TPNPB) claimed responsibility for the attack, which is the armed wing of the Organisasi Papua Merdeka (Free Papua Movement, OPM)—a militant organization established in 1963, which is fighting for the independence of the Papua and West Papua provinces from Indonesia.

Western New Guinea is currently Indonesia’s most troubled region. The construction of the 6,632 km long Trans-Papua road, 48 airports, 15 seaports and a large-scale infrastructural programme for electricity lines should provide powerful momentum to accelerate economic growth and improve the living standards of the local population. But the government’s intensive integration policy for Papua and its effort to enhance the transport connectivity of the key region has been met with a fierce backlash from rebels.

Western New Guinea (the island’s Indonesian provinces of Papua and West Papua) accounts for about 24% of the total area of Indonesia’s territory, while it is home to only 1.7% of the country’s population. It is also one of Indonesia’s poorest regions, despite the fact that the land is rich in natural resources, covered by Southeast Asia’s largest rainforests, huge oil and gas reserves, and the world’s largest copper and gold deposits.

That being the case, armed separatist conflict has gone on in Papua since the 1960s.

The Netherlands recognized Indonesia’s independence in December 1949 with the exception of former Dutch East Indies territory in Western New Guinea, citing significant differences in climate, geography and the region’s ethnic composition: it is inhabited by Papuans, who are ethnically different from Indonesians. Between 1949 and 1962, the region remained a separate part of Dutch colonial territory called Netherlands New Guinea. Nevertheless, the Dutch government promised to grant Western New Guinea independence following a transition period

All of this led to the military confrontation which broke out between Indonesia and the Netherlands in 1960. Two years later, with mediation from the United States, both parties signed the New York agreement, under which Western New Guinea became Indonesian territory in 1963, on the condition that a plebiscite, a local referendum, would be held on the future of the Western New Guinea.

In 1969, there was no independence referendum, instead, 1,025 representatives of local tribes who had been specially selected by Indonesian authorities adopted the Act of Free Choice, according to which Western New Guinea officially became a part of Indonesia, which sparked the beginning of a protracted guerrilla war.

It is important to note that in 1967 (2 years prior to the referendum), Indonesia had sold a 30-year license for mining in Western New Guinea to the American company Freeport McMoRan Copper & Gold Inc.

Grasberg in the province of Papua is the largest gold mine and the second largest copper mine in the world. The giant Grasberg mine area is Indonesia’s largest economic entity and country’s top taxpayer.

However, the government of Indonesia only owned 9.36% of the shares in PT Freeport Indonesia up until recently, which plays a direct role in developing the mine, while 90.64% of the shares are owned by the previously mentioned Freeport McMoRan Copper & Gold Inc.

Following two years of negotiations, Indonesia became the main owner of PT Freeport Indonesia at the end of December 2018, having bought up most of the shares from the transnational corporations Freeport McMoRan Inc. and Rio Tinto at $3.85 billion. Today, the state-owned mining company Inalum (PT Indonesia Asahan Alumunium) owns 51.23% of shares, while Freeport McMoRan holds 48.76%.

These changes which have taken place over recent years have mainly affected mining and the oil and gas sectors, given that Indonesia is actively implementing a policy of resource nationalism, which requires foreign companies engaged in the mining sector forfeit majority stakes if they wish to continue doing business in Indonesia.

However, most of the country’s mining and processing enterprises are still owned by American, British and Japanese transnational companies.

British Petroleum (BP) has become Indonesia’s largest investor since the company undertook a project to develop the Tangguh gas field in the province of West Papua.

The Tangguh field contains over 500 billion cubic meters of proven natural gas reserves, and estimates of potential reserves reach 800 billion cubic meters.

British Petroleum is the main owner of the field, which holds 37% of its shares, and its other major partners are the China National Offshore Oil Corporation (CNOOC) and the Japanese Mitsubishi Corporation. According to forecasts, this supergiant oil field which is worth more than $100 billion should ensure the supply of gas to Japan, South Korea and China for the next 30 years.

Given the massive interest Western international companies have in Indonesia’s Western New Guinea, it is important that we highlight the links between outside forces and Papuan organizations and elements fighting for secession from Indonesia.

The Dutch laid the foundations of the current separatist movement in the 1950s, who established the Papuan Volunteer Corps, which paved the way for the previously mentioned Free Papua Movement. The movement received funding from Libya during the reign of Muammar Gaddafi, and militants were trained in the Philippines with the Maoist Guerrilla group New People’s Army.

According to reports from the Indonesian military, the separatists are currently receiving both makeshift (from the Philippines) and factory-made weapons, which are being delivered to the separatists by sea or through the territory of neighboring Papua New Guinea.

One of the most famous leaders of the Free Papua Movement, Benny Wenda, is the head of the self-proclaimed Republic Of West Papua and has been living in the UK since 2002. He has acted as a special representative of the Papuan people in the British Parliament, the United Nations and the European Parliament. In 2017, Benny Wenda was appointed as the Chairman for the United Liberation Movement for West Papua (ULMWP) – a new structure established in Vanuatu in 2014 by combining the three main political organizations that are fighting for the independence of West Papua: The Federal Republic of West Papua (Negara Republik Federal Papua Barat, NRFPB), the West Papua National Coalition for Liberation (WPNCL) and the National Parliament of West Papua (NPWP).

In June 2015, the United Liberation Movement for West Papua (ULMWP) received MSG observer status from the Melanesian Spearhead Group as representative of West Papuans outside the country. MSG is an intergovernmental organization composed of the four Melanesian states of Fiji, Papua New Guinea, the Solomon Islands and Vanuatu, as well as the Kanak and Socialist National Liberation Front of New Caledonia. Indonesia is recognized as an MSG associate member. The organization’s headquarters are in Port Vila, Vanuatu.

Vanuatu, a member of the British Commonwealth of Nations, passed the Wantok Blong Yumi Bill (Our Close Friends) in 2010, “officially declaring that Vanuatu’s foreign policy is to support the achievement of the independence of West Papua.” At the UN General Assembly in 2017, Vanuatu and the Solomon Islands expressed their support for the people of West Papua to be allowed the right to self-determination.

Official representatives from Vanuatu, the Solomon Islands, Tonga, Tuvalu, Nauru, Marshall Islands, and Papua New Guinea periodically lobby the UN for the separation of West Papua from Indonesia based on the example of East Timor, whereby the United Nations sponsored the country’s act of self-determination.

Since these countries have very limited resources and opportunities for development, it is a well-known fact that they are often used by stronger players (countries and transnational companies) who try to achieve their objectives by establishing offshore destinations for companies for example, or by acquiring votes form island states in the UN.

In May 2017, eleven New Zealand parliamentarians from four political parties signed the Westminster Declaration, which calls for West Papua’s right to self-determination to be legally recognized through an internationally supervised vote.

But Britain is main hub for disseminating information in support of West Papua’s independence, where an organization was created called the International Parliamentarians for West Papua (IPWP). It is a cross-party group of politicians from around the world who support self-determination for the people of West Papua.

The political group is modeled on a similar group which furthered the independence movement for East Timor. Its main objective is to exert sufficient political pressure on the United Nations to prompt the review of the results of the 1969 Act of Free Choice in West Papua.

The International Parliamentarians for West Papua (IPWP) was established in 2008 at the British Houses of Parliament in London, and its speakers have included representatives from West Papua, Papua New Guinea, Vanuatu and Britain, including Lord Avebury and Lord Richard Harris, in addition to a variety of human rights organizations. Benny Wenda is the head of the political group along with British Labor MP Andrew Smith and Lord Richard Harris.

A project was launched in Guyana (part of the British Commonwealth of Nations) by the International Lawyers for West Papua (ILWP), to work in conjunction with the International Parliamentarians for West Papua (IPWP), and to develop a legal framework for the self-determination of West Papua and descriptions which evidence the “illegality” of the Indonesian “occupation of West Papua”.

The Free West Papua Campaign was launched in Oxford in 2004. The campaign’s stated aims are to “spread awareness of the human rights situation in Western New Guinea and the independence aspirations of the Papuan people, through lobbying Governments and developing support throughout society.” The campaign now has permanent offices in Oxford (UK), the Hague (Netherlands), Port Moresby (Papua New Guinea) and in Perth (Australia).

It is worth mentioning that Britain intends to increase its influence in the region by sending three new diplomatic missions to Vanuatu, Samoa and Tongo in May 2019.

The increased activity around West Papua in recent years is due to a demographic shift currently taking place, which has seen new migrants become a majority in many districts of the Papua and West Papua provinces. This could jeopardize any hope of secession being achieved through an internationally supervised referendum on independence.

According to the 1971 census, 96 per cent of the population in Western New Guinea were Papuans out of a total population of 923,000. Indigenous Papuans now only represent 51.5 per cent of the population as a result of the Indonesian government’s transmigration program, which is the planned mass movement of landless families from Indonesia’s densely populated islands (primarily Java) to less densely populated areas. This is a major factor fueling the Papua conflict.

It is important to note that there were plans in the early twentieth century to have the territory of Western New Guinea reserved for white European settlement and people who became known as—Eurasians—the descendants of mixed marriages between colonizers and the indigenous population.

The first plan was developed in 1923 to transform Dutch New Guinea into settlement territory. In 1926, a separate Association for the Settlement of New Guinea was established (Vereniging tot Kolonisatie van Nieuw-Guinea), and in 1930, it was followed by Stichting Immigratie Kolonisatie Nieuw-Guinea (Foundation Immigration and Settlement New Guinea). These organizations regarded Western New Guinea as untouched, almost empty land which could serve as a new homeland for the local white population and their descendants, similar to South Africa within Africa.

Vladimir Romanov,  freelance journalist and orientalist, exclusively for the online magazine “New Eastern Outlook”

Таиланд готовится провести парламентские выборы 24 марта, впервые после государственного переворота 2014 года. Насыщенная предвыборная гонка заставляет тайское общество следить за новостями и активно поддерживать своих кандидатов. Но несколько дней назад произошло беспрецедентное событие в богатой на неожиданности политической жизни страны, вслед за которым появились слухи об очередном военном перевороте. Всё это привлекло внимание уже зарубежных наблюдателей.

8 февраля тайская партия Тхаи Ракса Чат (Phak Thai Raksa Chat) выдвинула принцессу Убол Ратану (Ubonrat Ratchakanya Siriwatthana Phannawadi) в качестве кандидата на пост премьер-министра. Первый раз в истории существования Таиланда в качестве конституционной монархии, член королевской семьи стал претендентом на политическую должность.

Принцесса Убол Ратана, сестра Его Величества Короля Маха Вачиралонгкорна и старший ребенок покойного короля Пхумипона Адульядета (Рамы IX), родилась в городе Лозанна, Швейцария. В 1972 году отказалась от своего августейшего титула и поселилась в США вместе с мужем Питером Лэдд Дженсеном, однако после развода вернулась в Таиланд в 2001 году.

Вступление принцессы в политику полностью изменило все политические расклады перед выборами и стало серьезным ударом по нынешнему премьер-министру Праюту Чан-Оча и его партии Пхаланг Прачарат (Phak Phalang Pracharat).

Поздно вечером того же дня Вачиралонгкорн объявил, что его сестра Убол Ратана не может быть кандидатом в премьер-министры, так как «она по-прежнему является членом королевской семьи по традиции». Согласно тайским законам королевская семья стоит «над политикой», так как её члены не могут подвергаться критике. Данная привилегия обеспечена Законом об оскорблении величества.

Вслед за этим избирательная комиссия Таиланда исключила принцессу из списка кандидатов и обратилась в Конституционный суд с просьбой рассмотреть вопрос о роспуске партии Тхаи Ракса Чат по причине вовлечения члена королевской семьи в политику в нарушение положений избирательной кампании и Конституции. Дальнейшая судьба партии зависит от решения суда. В случае признания вины Тхаи Ракса Чат будет распущена, а все ее кандидаты автоматически лишены права занимать какой-либо политический пост, что повлияет на позиции популистов-краснорубашечников и стоящего за ними бывшего премьер-министра Таксина Чинавата, который сегодня находится в изгнании, как и его сестра Йинглак.

Партия Тхаи Ракса Чат имеет тесные связи с крупнейшей популистской партией Пхыа Тхаи (Phak Phuea Thai), которая является очередной реинкарнацией ранее запрещенных партий Таксина – Тхаи Рак Тхаи (Phak Thai Rak Thai) и Партии народной власти (Phak Phalang Prachachon).

Учитывая, что партия Пхыа Тхаи по прежнему имеет большую поддержку прежде всего среди сельского населения Таиланда, она гарантировано займёт значительное количество мест в парламенте. Но, не смотря на то, что протаксиновские силы выиграли все парламентские выборы с 2001 года, для победы Чинавата на предстоящем голосовании этого может оказаться недостаточно.

В соответствии с новой Конституцией 2017 года, Национальная ассамблея Таиланда (двухпалатный парламент) состоит из 750 представителей. Для того, чтобы иметь возможность назначить премьер-министра, необходимо набрать простое большинство – 376 голосов в парламенте. При этом у военных есть преимущество: в Сенате (верхняя палата) заседает 250 человек, которые не избираются, а назначаются текущим правительством. Военным для победы на выборах достаточно получить лишь 126 мест в Палате представителей (нижняя палата), в то время как краснорубашечники должны взять все 376 мест, что существенно осложняет им задачу.

Для формирования большинства, партия Пхыа Тхаи согласна пойти на заключение альянса с новой набирающей популярность Партией нового будущего (Phak Anakhot Mai; Future Forward Party), которую возглавляет молодой и амбициозный миллиардер Тханатхон Чунгрунгрыангкит (Thanathon Chuengrungrueangkit), классово близкий Таксину. Но даже этих голосов может не хватить.

Отсутствие гарантированной победы популистов и их союзников на предстоящих выборах послужило причиной, по которой Таксин решился на гамбит с выдвижением принцессы Убол Ратаны, поддерживающей тесные отношения с семьёй Чинаватов. По всей видимости, расчёт был на то, что Вачиралонгкорн (а только он мог выступить против другого члена королевской семьи) не станет открыто вмешиваться в политику. Но задумка не удалась, так как король принял жесткое решение, публично осудив вовлечение своей сестры в политический процесс. В конечном итоге дерзкая авантюра лишь усугубила положение Таксина и его партий на кануне выборов.

События, которые произошли в Таиланде 8 февраля, и их последствия являются частью более масштабного и затяжного кризиса преемственности, отражающего борьбу за передел сфер влияния и установление новой системы властных отношений в тайских элитах.

Ввиду политической неопределённости на фоне замедления экономики и роста социального неравенства, фактический центр принятия решений смещается в иные структуры, которые, в отличие от парламента или правительства, прямо не ассоциируются с властью. Таким органом является Комитет по национальной стратегии, который, в соответствии с Конституцией 2017 года, осуществляет надзор за выполнением 20-летней Национальной стратегии развития Таиланда. Комитет имеет полномочия распустить правительство, которое не выполняет цели стратегии, при том что содержание этих целей весьма туманно и вполне допускает различные толкования. Конституционный суд также может отстранить любое правительство и распустить любую политическую партию даже за незначительные нарушения нормативных требований.

Часто недооценивается и роль монарха. Между тем, стоит напомнить, что почти все исполнительные назначения и законодательные акты требуют королевской подписи. Иными словами, король Таиланда имеет право вето по большинству важных вопросов. Если учесть, что реальная политическая система Таиланда представляет собой военную опеку гражданской политики, но под королевским руководством, то роль Дворца и лично монарха оказывается более значимой, чем обычно принято считать.

После смерти отца в 2016 году король Таиланда Маха Вачиралонгкорн значительно укрепил свою власть.

В апреле 2017 года Департамент Королевского адъютанта, Канцелярия личного секретаря Его Величества, Управление Королевского двора, Командование Королевской гвардии и Служба безопасности Королевского двора были переданы под непосредственное руководство Дворца. Являясь конституционным монархом, Вачиралонгкорн получил полный контроль над Управлением Королевского имущества, которое владеет активами на сумму до $30 миллиардов, включая первоклассную недвижимость в центре Бангкока, а также внёс поправки в Акт о Сангхе (Sangha Act), который управляет буддийской монашеской общиной.

Ещё одним важным шагом стал отказ монарха подписывать Конституцию, одобренную референдумом 2016 года, покуда в нее не внесли необходимые ему поправки. Главное изменение, о котором просил Вачиралонгкорн, – избавиться от необходимости назначать регента, когда он находится за границей (известно, что большую часть своего времени Рама X проводит в окрестностях Мюнхена, в Германии).

Новый король также радикально изменил состав влиятельного консультативного органа – Тайного совета. Но 98-летний Прем Тинсуланон (Prem Tinsulanonda) по прежнему остаётся его председателем.

Особенное внимание Маха Вачиралонгкорн уделил перестановкам в армии, так как именно военная аристократия исторически является главной опорой монархии (и как следствие единственной силой, способной сместить монарха).

Новый король Таиланда является членом традиционной армейской фракции Вонгтхеван (Wongthewan; Божественные потомки), существующей с 1870 года. В то время как правящие сегодня военные во главе с Праютом относятся к другой крупной фракции – Бурапха Паяк (Burapha Payak; Восточные тигры) – ответственной за перевороты, в результате которых свергли правительства Таксина Чинавата и его сестры Йинглак в 2006 и 2014 году соответственно.

Для обеспечения собственного влияния среди военных Маха Вачиралонгкорн в октябре 2018 года назначил генерала Апирата Конгсомпонга, представителя фракции Вонгтхеван, Главнокомандующим армией Таиланда. Ещё будучи наследным принцем, Вачиралонгкорн дружил с Апиратом и его отцом, лидером государственного переворота 1991 года генералом Сантхорном Конгсомпонгом. А в начале января 2019 года Апират был включен в состав исполнительного совета Управления Королевского имущества. Вместе с тем, он продолжает оставаться в хороших отношениях с Праютом.

Командующим первой региональной армии, которая обеспечивает безопасность Бангкока и имеет решающее значение в подавлении или проведении переворотов, с октября прошлого года стал генерал Наронгпхан (Narongphan Chitkaewtae/Jitkaewthae), который чрезвычайно близок к Вачиралонгкорну. В 2019 году он, вероятно, будет повышен до помощника Командующего армией, а в 2020 году станет Главнокомандующим армией после отставки Апирата Конгсомпонга.

До 1 апреля 2018 года Наронгпхан командовал первой пехотной дивизией Королевской гвардии – подразделением, которое традиционно является ключевым для безопасности Бангкока и самого короля. Нынешний командир первой дивизии Королевской гвардии – генерал Сонгвит Нунпакди (Songwit Noonpakdi), сын другого члена хунты 1991–92 годов, генерала Иссарапонга Нунпакди (Issarapong Noonpakdi), который также близок к Апирату. Сонгвиту суждено в конечном итоге заменить Наронгпхана на посту командующего армией.

По неподтверждённым данным, все армейские части и подразделения, кроме первой дивизии Королевской гвардии, по приказу Дворца полностью выводятся из Бангкока.

Апират, Наронгпхан, Сонгвит являются членами фракции Вонгтхеван, все они особенно близки к новому королю и будут обеспечивать его влияние на вооруженные силы на долгие годы.

В состав Королевской гвардии были включены элитные войска пехотной части 904 Раджаваллоп (Ratchawallop), которые обеспечивали личную охрану короля, когда он был наследным принцем. С 1980-х годов это подразделение превратилось в 5000 “преторианскую гвардию” Вачиралонгкорна. В декабре 2018 года сын Апирата Пирапонг (Peerapong) был назначен командиром части Раджаваллоп.

В октябре 2018 года было сформировано новое полицейское подразделение – Отдел специальной службы – задачей которого является обеспечение безопасности королевской семьи и сбор информации о «лицах или группах, поведение которых представляет угрозу национальной безопасности и Его Величеству Королю». В январе 2019 года название подразделения было изменено на «Полицейские стражи Раджаваллоп, Королевская гвардия 904» (Ratchawallop Police Retainers, King’s Guard 904).

В его составе есть Отдел по особым делам, в обязанности которого входит защита членов королевской семьи и организация групп волонтеров, созданных Вачиралонгкорном. Он также будет служить связующим звеном между добровольцами и полицией.

Ранее действующий король создал сеть добровольцев, под названием «Чит Арса» (Chit Arsa), куда входят сотни тысяч человек и которая выполняет широкий спектр общественных работ, от очистки улиц и каналов до организации мероприятий, посвященных монархии.

Руководителем нового полицейского подразделения является генерал-майор Торсак Суквимол (Torsak Sukwimol), младший брат близкого к королю маршала авиации Сатхитпонга Суквимола (Sathitpong Sukwimol), который является секретарем наследного принца, генеральным директором Управления Королевского имущества и лордом-камергером Управления Королевского двора.

Этими действиями король Вачиралонгкорн не просто создает собственную версию системы правления своего покойного отца, которую некоторые исследователи называют «сетевой монархией» – ситуацию, при которой Дворец, оставаясь формально над политикой, все больше полагается на сотрудничество с другими политическими акторами, чтобы укрепить свою реальную власть, создавая негласный альянс роялистов, высокопоставленных бюрократов и бизнесменов, лояльных королю. Используя правовые изменения и различные перестановки в элитных группах, новый король пытается укрепить так называемую «глубинную монархию» (по аналогии с американским термином Deep State), обеспечив себе позиции на всех уровнях государственного управления.

Часть экспертов считает, что одной из причин переворота 2014 года стало серьёзное ухудшение здоровья Рамы IX и осознание тайскими элитами неизбежности трансформации всей структуры распределения власти в стране. При этом основная цель, которую преследовали военные, – обеспечить стабильность в государстве в переходной период, так как далеко не все желали видеть Вачиралонгкорна на троне (в том числе из-за его хорошо известного образа жизни, неподобающего королевской особе), несмотря на то, что принц являлся единственным наследником и никакой законной альтернативы ему не было.

С этой точки зрения, коронация Вачиралонгкорна, назначенная на 4-6 мая 2019 года, имеет большее значение для политического будущего Таиланда, нежели выборы 24 марта, которые являются лишь частью процесса по выстраиванию нового баланса сил в тайских элитах.

Владимир Романов, журналист, востоковед, специально для интернет-журнала «Новое Восточное Обозрение».

Thailand is preparing for the first general election, scheduled for 24 March, since the 2014 coup d’état. An intense election race is compelling the Thai society to follow news updates and actively support their candidates. But several days ago an unprecedented event took place in the nation’s political life, replete with surprises, and was then followed by rumours about yet another military coup. All of these developments have already generated interest among foreign onlookers.

On 8 February, the Thai Party Thai Raksa Chart (Phak Thai Raksa Chat) nominated Princess Ubol Ratana (Ubonrat Ratchakanya Siriwatthana Phannawadi) as their candidate for the post of Prime Minister. For the first time in the history of Thai constitutional monarchy, a member of the Royal family became a contender for political office.

Princess Ubol Ratana, the sister of his majesty King Maha Vajiralongkorn and the oldest child of the now deceased King Bhumibol Adulyadej (Rama IX), was born in Lausanne, Switzerland. In 1972 she gave up her royal title and moved to the United States to live with her husband Peter Ladd Jensen. However, after their divorce, she returned to Thailand in 2001.

The Princess’s foray into politics completely changed the political landscape before the election, and became a serious blow to the current Prime Minister Prayut Chan-o-cha and his party Phalang Pracharat.

Late in the evening of the same day, King Vajiralongkorn announced that his sister Ubol Ratana was not in the position to become a candidate for the post of Prime Minister, as she was still a “member of the royal family” according to traditions. Thai laws decree that the Royal family stay above politics, because its members cannot be criticized. This privilege is protected by the law that forbids insulting the monarchy.

After these events, Thailand’s election panel disqualified the princess as the PM candidate and filed a petition with the Constitutional Court seeking to dissolve the party Thai Raksa Chart, as it attempted to involve a member of the Royal family in politics, in violation of electoral campaign laws and the Constitution. The fate of the party now rests with the court. If the Thai Raksa Chart party is found guilty, it will be dissolved and all of its candidates will be automatically banned from holding any political posts. This will affect the current standing of populists-“red shirts”, and of their supporter, the former Prime Minister Thaksin Shinawatra, who is currently in exile as is his sister, Yingluck Shinawatra.

The Thai Raksa Chart party has close links to the largest populist Pheu Thai Party, which is yet another incarnation of Thaksin’s previously banned parties, such as Thai Rak Thai Party (Phak Thai Rak Thai) and Phak Phalang Prachachon (the People’s Power Party).

Considering the fact that the Pheu Thai Party still has a lot of support, first and foremost, among the farming community in Thailand, it is guaranteed to win a substantial number of seats in the Assembly. However, although pro-Thaksin forces have won all the general elections since 2001, this may not be enough for Shinawatra to claim victory in the upcoming election.

In accordance with the new 2017 Constitution, the National Assembly of Thailand (a bicameral legislative branch) is comprised of 750 representatives. To be able to appoint the Prime Minister a simple majority vote of 376 is required in the Assembly. And the military is at an advantage, as the Senate (the upper house) has 250 members, who are not elected and instead appointed by the government in power at that time. For military personnel to win an election, they only need to obtain 126 seats in the House of Representatives (the lower house). The “red shirts”, on the other hand, actually have to win all 376 seats, which makes their task more daunting.

To obtain a majority, the Pheu Thai Party is willing to ally itself with the new Future Forward Party (Phak Anakhot Mai), which is becoming increasingly popular and is headed by the young ambitious billionaire Thanathorn Juangroongruangkit, who is of a similar social standing to Thaksin. But even these votes may not suffice.

The fact that the victory by populists and their allies at the upcoming election was not guaranteed is the reason why Thaksin decided to take a risk and submitted Princess Ubol Ratana’s candidacy, who maintains close ties with the Shinawatra family. It appears that they were operating on the assumption that King Vajiralongkorn (and he was the only person capable of opposing another member of the Royal family) would not openly become involved in politics. However, the gamble did not pay off and the King made a tough decision to publicly denounce his sister’s foray into politics. In the end, the daring attempt only exacerbated Thaksin’s and his party’s standing right before the election.

The events that transpired in Thailand on 8 February and their consequences are part of the more widespread and long-lasting crisis of succession, which reflects the struggle to reform spheres of influence and establish a new system of power relationships among the Thai elite.

On account of the political uncertainty at a time of slower economic growth and growing social inequality, the actual decision making center is shifting to other structures, which, unlike the Assembly and the government, are not directly associated with power structures. One such organization is the National Strategy Committee, which, in accordance with the 2017 Constitution, oversees the implementation of the 20-year National Strategy on Thailand’s development. The Committee has the right to disband the government if it fails to achieve the aims of the strategy, notwithstanding the fact that the objectives are vaguely worded and are open to various interpretations. The Constitutional Court also has the power to oust any government and dissolve any political party even for a small violation of regulatory requirements.

The role of the Monarch is often underestimated too. It is also important to remind our readers that approval of practically all the executive appointments and proposed legislature requires the King’s signature. In other words, the King of Thailand has the veto power on most key issues. If we take into account that the actual political system in Thailand is in fact a military guardianship of the civil government, then, under the Royal leadership, the role of the Palace and the Monarch becomes more significant than it is customary to believe.

After the death of his father in 2016, King Maha Vajiralongkorn of Thailand substantially consolidated his power.

In April 2017, control over the Royal Aide de Camp Department, the Office of His Majesty’s Principal Private Secretary, the Bureau of the Royal Household, the Royal Guard Command and the Royal Court Security Police was transferred to       the Palace and the King. As Thailand is a constitutional monarchy, its head, King Maha Vajiralongkorn, was granted full, personal ownership of royal assets, worth up to $30 billion, and which include prime real estate in the center of Bangkok. Amendments to the Sangha Act, which governs a Buddhist monastic community, were also made.

Another important move was the King’s refusal to approve the Constitution, adopted by the 2016 referendum, until required alterations were made to it. The key change, requested by Vajiralongkorn, involved granting him the right not to appoint a regent while he is abroad (it is well known that Rama X spends a substantial portion of his time in the environs of Munich, in Germany).

The new King also made some radical changes to the membership of the Privy Council, a powerful advisory body in Thailand. But the 98-year-old PremTinsulanonda still remains its President.

Maha Vajiralongkorn gave careful consideration to army reforms. After all it is the military elite that historically serves as the principal supporter of the monarchy (and as a result, it is also the only force capable of deposing a monarch).

The new King of Thailand is a member of the traditional army faction Wongthewan (Divine Progeny), which was founded in 1870. Yet, military personnel, headed by Prayut Chan-o-cha, in power at present belong to another large faction Burapha Payak (Tigers of the East), which was responsible for the coups that led to Thaksin Shinawatra and his sister Yingluck being deposed in 2006 and 2014, respectively.

To be able to exert his own clout over military personnel, in October 2018, Maha Vajiralongkorn appointed General Apirat Kongsompong from the Wongthewan faction as the Commander in Chief of the Royal Thai Army. While he was the crown prince, Maha Vajiralongkorn was friends with Apirat and his father, General Sunthorn Kongsompong, who was the leader of the 1991 coup d’etat. And at the beginning of January 2019, Apirat Kongsompong was appointed to the Crown Property Bureau’s executive board. In addition, Maha Vajiralongkorn maintains a good relationship with Prayut Chan-o-cha.

In October of last year, Major General Narongphan Chitkaewtae, who is very close to Maha Vajiralongkorn, became the chief of the First Army Region, which ensures security in Bangkok and plays a decisive role in suppressing as well as staging coups. In 2019, he will most likely be promoted to the position of Assistant Commander in Chief of Royal Thai Army, and in 2020, he will become the Army Commander after Apirat Kongsompong retires.

Up until 1 April 2018, Narongphan Chitkaewtae led the 1st Infantry Division of the King’s Guard, a key unit that, according to traditions, protects Bangkok and the King himself. The current commander of the King’s Guard 1st Division, Major General Songwit Noonpakdi, the son of yet another member of the 1991-92 junta, General Isarapong Noonpakdee, is also close to Apirat Kongsompong. Songwit Noonpakdi is destined to eventually succeed Narongphan Chitkaewtae as the Commander in Chief of the army.

According to unconfirmed sources, all the army divisions and units, with the exception of the 1st Division of the King’s Guard, have withdrawn from Bangkok at the orders from the Palace.

Apirat Kongsompong, Narongphan Chitkaewtae and Songwit Noonpakdi all belong to the Wongthewan faction, and they are all close to the new King. And they will ensure he continues to exert his clout over the armed forces for many years to come.

The elite force Rachawallop Infantry Unit 904, which was dedicated to protecting the Prince before he became King, was included in the King’s Guard. Since the 1980s, this unit has been Vajiralongkorn’s 5000-strong “praetorian guard”. In December 2018, Apirat’s son, Peerapong Kongsompong, was appointed as the commander of this Rachawallop Unit.

In October 2018, a new police branch, the Special Services Division, was established. It is tasked with protecting the Royal family and collecting information about “individuals or groups whose behaviors pose a threat to the national security and His Majesty the King”. In January 2019, the unit was renamed to Ratchawallop Police Retainers, the King’s Guards 904.

It comprises a special operations unit, whose responsibilities include protecting the members of the Royal family and coordinating volunteer groups, created by Maha Vajiralongkorn. It will also serve as a link between volunteers and the police.

Earlier, the presiding monarch established a network of volunteers, called Chit Arsa, which comprises hundreds of thousands of people and performs “a wide range of civic works, from cleaning the streets and canals to organizing events dedicated to the monarchy”.

The head of the new police unit is Major General Torsak Sukwimol, the younger brother of Air Chief Marshal Satitpong Sukvimol, a close ally of the King and also the secretary to the Crown Prince, Director-General of the Crown Property Bureau and the Lord Chamberlain of the Royal Household Bureau.

With such actions, King Maha Vajiralongkorn is not simply creating his own version of a power structure, inherited from his deceased father, which some researchers have dubbed as the “network monarchy”. In such a system, the Palace officially stays above politics, but increasingly relies on cooperation with other political players, in order to consolidate its power while creating an unspoken alliance of Royalists, high ranking government officials and businessmen loyal to the King. By using changes in legislation and reforms of elite organizations, the new King is trying to strengthen the hold of the so-called “deep monarchy” (analogous to the American term Deep State) by ensuring support from all levels of government.

Some experts think that one of the causes of the 2014 coup d’etat was the serious decline in health of Rama IX and the realization by Thai elites that the transformation of the nation’s entire power structure was inevitable. Meanwhile, the key goal that the military aimed towards was to ensure stability in the nation during the transition period, as far from everyone wished to see Maha Vajiralongkorn crowned King (for reasons which included his very famous lifestyle deemed inappropriate for Royalty), despite the fact that the Prince was the sole heir to the throne and there were no other candidates.

From this point of view, Maha Vajiralongkorn’s coronation ceremony, scheduled for 4-6 May 2019, is of far greater importance to the future of Thailand than the election on 24 March, which is only a part of the process for establishing a new balance of forces among the Thai elite.

Vladimir Romanov,  freelance journalist and orientalist, exclusively for the online magazine “New Eastern Outlook”