Атмосфера эйфории в Пакистане и лестные эпитеты летели в адрес премьер-министра Имран Хана в дни его официального визита в Вашингтон в июле 2019 г. В разгар торговой войны с Китаем, жестких экономических санкций и военных угроз с Ираном, натянутых отношений с Россией, довлеющей неопределенности в переговорах с афганскими талибами, пакистано-американские отношения в регионе выглядели островком благополучия. Постановочное взаимное согласие Вашингтона и Исламабада – результат жесткого компромисса, в котором схлестнулись интересы национальной безопасности двух ядерных держав. Первый вырывал поддержку у бывшего вненатовского союзника для убеждения афганских талибов подписать мирное Соглашение с целью завершения 18-летней антитеррористической кампании в Афганистане, в то время как сам Пакистан настаивал на восстановлении военной и финансовой помощи, признании его роли в борьбе с террором, а также равноправного двустороннего сотрудничества. Достижение этой цели способствовало, по мнению И.Хана, улучшению имиджа Исламабада в глазах мировой общественности, укреплению позиций в регионе и мусульманском мире.

Все состоялось… на словах. Сценарии прописаны. Но США, как известно, бросают своих сиюминутных союзников по мере исчезновения необходимости в них, а Восток – всегда дело тонкое.

Премьер-министр И. Хан провел переговоры с президентом Д.Трампом в Белом доме 22 июля 2019 г. Лидеры государств официально не встречались с 2015 г.; для 45-го президента США это первое рукопожатие с главой кабинета министров Пакистана, который вступил в должность в июле 2018 г.

Разворот 2019 г. Белого дома в сторону Исламабада – публичное признание Овальным кабинетом просчетов двухлетней давности:

• Д.Трамп, не успев вступить в должность в январе 2017 г., назвал Пакистан «государством-спонсором терроризма», обрубил экономическую помощь по линии Фонда коалиционной поддержки (1,3 млрд долларов). Объяснением стал призыв к Исламабаду принять решительные меры против террористических группировок. В ожидании ответных действий Вашингтон приостановил оказание помощи Пакистану в сфере безопасности; в 2018 г. отказал в продаже оружия и блокировал традиционный прием пакистанских военнослужащих на обучение в военные академии США;
• в афганском кризисе Пентагон в августе 2017 г., как и в 2009 г., сделал ставку на военное решение, отвергнув дипломатические подходы;
• Индию стал рассматривать «…как верного друга и партнера в решении проблем во всем мире».

Еще в 2017 г. американские аналитические центры рекомендовали Белому дому критично пересмотреть информацию о пакистанской причастности к террорам.

С высоты 2019 г. очевидно, что многие планы Вашингтона провалились без поддержки в регионе:

I. Время корректировало задачи перед администрацией Вашингтона в преддверии новой президентской избирательной кампании в США, нацелив Госдепартамент и Пентагон на расширение горизонта ее интересов в Западной Азии, реализации новой миссии – поддержке режима стабильности.

II. США признали роль Китая и России в политическом урегулировании в целях содействия миру, стабильности и процветанию Афганистана и региона в 2018-2019 гг.

III. США, наравне с Китаем и Россией, приветствовали присоединение Пакистана к консультациям по афганскому досье, считая, что он может сыграть важную роль в содействии миру в Афганистане.

Вашингтон, признав роль Исламабада в переговорах с афганскими талибами, настаивает на конкретном его содействии в подписании Соглашения между США и афганскими талибами с контрольной датой – 1 сентября 2019 г., исходя из того, что договоренности по итогам восьми раундов переговоров в Дохе должны предоставить гарантии безопасного вывода (через территорию Пакистана) американских войск из Афганистана.

США также ожидают от Пакистана действий по обеспечению безопасности, в том числе в борьбе с террористическими организациями. Исламабад услышал очередной призыв накануне визита, и в ответ оперативно вновь отправил под домашний арест Х.Саида, лидера запрещенной организации Jamaat-ud-Dawa, заявляя, что это сделано в интересах Пакистана.

Взамен отзывчивости Исламабада президент Д.Трамп обещал экономическую и инвестиционную поддержку, активизацию коммерческих связей. Объем торговли между странами в 2018 г. достиг рекордного уровня в 6,6 млрд. долларов. Пакистан остается для США привлекательным рынком, учитывая «…благоприятную демографию, навыки английского языка, низкие затраты на рабочую силу и местные природные ресурсы». Проскальзывает, конечно, ревность, что именно Китай является крупнейшим импортером Пакистана. Но Д.Трамп планирует вывод отдельных американских производств на территорию этой страны.

В Вашингтоне целями Пакистана было: установить, наконец, долгосрочное партнерство между двумя странами на основе взаимного уважения, доверия и общих ценностей; возобновить предоставление финансовой помощи вслед за США, в первую очередь – МВФ; получить его поддержку и не вносить в 2019 г. Исламабад в черный список Целевой группы по финансовым мероприятиям (в 2018 г. Пакистан включен в серый список организации).

В дни визита в Вашингтон премьер И.Хан заверил президента Д.Трампа в том, что Пакистан, как ответственная страна, сделает все возможное для содействия афганскому мирному процессу, повторив, однако, что Исламабад будет только содействовать, но не станет гарантом в афганской мирной сделке, одновременно подчеркнув, что «…афганская проблема остается общей ответственностью».  Осторожность высказываний Исламабада продиктована несогласием сторон (США, афганские талибы) о сроках вывода американских войск из Афганистана. Вашингтон планирует завершить антитеррористическую кампанию к 2020 г., заявляя, что преждевременный вывод американских войск из Афганистана будет стратегической ошибкой. Афганские талибы настаивают на контрольном сроке – десять месяцев оккупационным войскам на своей родине.

Чего добился Пакистан по итогам переговоров:

• руководство США признало вклад пакистанской армии в войну против терроризма и его роль в мирном процессе в Афганистане;
• возобновления контактов военных ведомств. Генерал М.Милли, недавно назначенный главой Объединенного комитета начальников штабов США, подтвердил свою цель сохранить оборонные отношения между США и Пакистаном. Все это означает, что Вашингтону придется учитывать интересы Пакистана;
• Вашингтон отказался от обвинительной риторики в адрес Исламабада как спонсора терроризма.

Со своей стороны Пакистан заверил США, что сотрудничество с Китаем (проект Китайско-пакистанского экономического коридора) ни в коем случае не нанесет ущерб интересам США в регионе. Более того, откроет путь для американских и западных инвестиций в КПЭК и энергетический сектор, участию американских кампаний в инфраструктурных проектах.

Какую цену США заплатили Пакистану за содействие в урегулировании афганской военной кампании:

Ответ простой – Индией. На протяжении последнего времени Исламабад заверяет Вашингтон о невозможности рассматривать изолированно ситуацию на восточной границе, в то время как «индийская агрессия, – по заявлению МИД Пакистана, – влияет на афганский мирный процесс». Еще в июле с.г. президент Д.Трамп согласился выступить посредником в урегулировании Кашмирского конфликта между Исламабадом и Нью-Дели. Внешнеполитическое ведомство Пакистана приветствовало решение, расценив его как отход США от давней позиции о том, что проблема Кашмира является двусторонним спором между двумя соседями с ядерным оружием, и только они могут найти лучшее решение. Индийская сторона незамедлительно отреагировала на заявление Д.Трампа о посредничестве. Нью-Дели придерживается традиционной политики, которая подтверждает двустороннее урегулирование Кашмирского кризиса. Мини-кризис в небе над Кашмиром в феврале 2019 г., когда две страны нанесли авиаудары по территориям друг друга, подтвердил важность разработки механизма де-эскалации конфликта, который имеет два изменения: двусторонний и международный. Подтверждение в августе 2019 г. главой Белого дома посредничества подрывает позиции Индии в регионе. Если Пакистан поведет себя правильно в афганском досье, то, вероятно, сумеет убедить США корректировать отношения с Индией и, таким образом, вырвать дипломатическую победу в Кашмире.

Наталья Замараева, кандидат исторических наук, старший научный сотрудник сектора Пакистана Института востоковедения РАН, специально для интернет-журнала «Новое Восточное Обозрение».

There was an atmosphere of euphoria in Pakistan, and flattering epithets met Prime Minister Imran Khan during his official visit to Washington in July 2019. At the height of the trade war with China, tough economic sanctions and military threats in Iran, tense relations with Russia, the prevailing uncertainty in the negotiations with the Afghan Taliban, the US-Pakistani relations appeared to be an island of wellbeing in the region. The staged bilateral agreement of Washington and Islamabad was the result of a tough compromise where the national security interests of the two nuclear powers clashed. The first urged its former off-NATO ally to provide support in convincing the Afghan Taliban to sign the Peace Treaty in order to end the 18-year-long antiterrorist campaign in Afghanistan, while Pakistan insisted on resuming the military and financial aid, recognizing its role in antiterrorist action, as well as bilateral cooperation on an equal basis. The achievement of this objective, according to I. Khan, promoted the improvement of Islamabad’s image before the international community and strengthened its positions both in the region and in the whole Muslim world.

Everything happened… verbally. The scenarios were put down. But the US is known to ditch its situational allies as soon as they are no longer needed, and the East is always about subtlety.

Prime Minister I. Khan held negotiations with President D. Trump in the White House on July 22, 2019. The leaders of both states had not officially met since 2015; for the 45th US President this was the first handshake with the Pakistani Prime Minister who took the position in July 2018.

The 2019 White House reorienting towards Islamabad was a public recognition by the Oval Office of its miscalculations 2 years prior:

• D. Trump, even before his inauguration in January 2017, called Pakistan “a terrorism sponsor state” and discontinued the economic assistance via the Coalition Support Fund ($1.3 billion). The call on Islamabad to take drastic action against the terrorist groups was the explanation. While waiting for the response, Washington suspended its assistance to Pakistan in the security area; in 2018 the US refused to sell weapons and blocked the traditional admission of Pakistani military personnel for training in United States Military Academies;
• During the Afghan crisis in August 2017, just like in 2009, the Pentagon relied on a military solution and rejected the diplomatic approach;
• the US started considering India as “… a loyal friend and partner in the solution of problems around the world.”

Already in 2017, US think tanks recommended that the White House thoroughly revise the information on Pakistan’s involvement in terrorism.

In 2019, it is retrospectively obvious that many plans of Washington failed without support in the region:

1. Time adjusted the Washington Administration’s objectives in view of the coming US presidential election campaign, the Department of State and the Pentagon reoriented to expanding the US interests in Western Asia with a new mission: to maintain stability in the region.
2. The US recognized the role of China and Russia in the political settlement promoting peace, stability and prosperity in Afghanistan and the whole region in 2018-2019.

III. The US, as well as China and Russia, welcomed Pakistan’s participation in consultations on Afghanistan, considering that it could play an important role in promoting peace in Afghanistan.

Recognizing the role of Islamabad in the negotiations with the Afghan Taliban, Washington has insisted on its hands-on assistance in signing the Agreement between the US and the Afghan Taliban with the control date of September 1, 2019, proceeding from the fact that the arrangements resulting from eight rounds of negotiations in Doha have to provide guarantees of a safe withdrawal of the US troops from Afghanistan (via the territory of Pakistan).

The US also expects Pakistan to take security measures, including those against the terrorist organizations. Islamabad heard this repeated call on the eve of the visit and, in response, wasted no time putting H. Saeed, the leader of the outlawed Jamaat-ud-Dawa organization, under house arrest stating that it was made for the benefit of Pakistan.

In exchange for Islamabad’s responsiveness, President D. Trump promised economic and investment support and the resuscitation of commerce. The trade volume between the two countries reached a record $6.6 billion in 2018. Pakistan remains an attractive market for the US considering “… its favorable demography, English language skills, low cost of labor and local natural resources.” Of course, now and then, there are indications of jealousy that China is the largest importer to Pakistan. But D. Trump is planning to transfer certain American production facilities to the Pakistan’s territory.

In Washington, Pakistan’s objectives were to establish, at last, a long-term partnership between the two countries on the basis of mutual respect, trust and shared values; resume the provision of financial aid from the US and the IMF; get its assistance and avoid Islamabad being put on the Financial Action Task Force black list in 2019 (in 2018, Pakistan was put on the gray list of the organization).

During his visit to Washington, Prime Minister I. Khan assured President D. Trump that Pakistan, as the responsible state, would do its best for promoting the Afghan peace process, however he reiterated that Islamabad would only promote it, but would not become the guarantor of the Afghan Peace Agreement at the same time emphasizing that “… the Afghan issue remains our shared responsibility.” The discretion of Islamabad’s statements was dictated by the disagreement of the parties (the US and the Afghan Taliban) on the terms of the US troops’ withdrawal from Afghanistan. Washington is planning to end the antiterrorist campaign by 2020 stating that an early withdrawal of the US troops from Afghanistan would be a strategic mistake. The Afghan Taliban insist on the deadline of ten months for the occupational troops to remain in their homeland.

What Pakistan achieved in the negotiations:

• The US leadership recognized the contribution of the Pakistani army to the war against terrorism and its role in the peace process in Afghanistan;
• The renewed cooperation of the Defense Ministries. General M.A. Milley who had been recently appointed Chief of the US Joint Chiefs of Staff confirmed his objective to maintain the defense relations between the US and Pakistan. All this means that Washington will have to consider the interests of Pakistan;
• Washington scrapped its accusatory rhetoric regarding Islamabad as a sponsor of terrorism.

In its turn, Pakistan assured the US that its cooperation with China (the Chinese-Pakistani Economic Corridor project) would cause no damage to the US interests in the region. Moreover, it would pave a way for the American and other Western investment into the CPEC and the energy sector and for the participation of US companies in infrastructure projects.

What price the US paid to Pakistan for the latter’s assistance in resolving the Afghan military campaign issue:

The answer is simple: India. Islamabad has lately kept assuring Washington of the impossibility to consider the situation on its Eastern border separately from the other issues, while “the Indian aggression, according to the statement made by the Ministry of Foreign Affairs of Pakistan, is affecting the Afghan peace process.” In July this year, President D. Trump agreed to mediate the settlement of the Kashmir conflict between Islamabad and New Delhi. The Foreign Ministry of Pakistan welcomed the decision, viewing it as a withdrawal of the US from its former stance that the problem of Kashmir was a bilateral dispute between the two neighbors with nuclear weapons and that they are the only ones who can find the best solution. The Indian party immediately reacted to D. Trump’s statement regarding mediation. New Delhi adheres to its traditional policy of a bilateral settlement of the Kashmir crisis. The Kashmir mini-crisis of February 2019 when the two countries made air strikes against each other’s territories, confirmed the importance of developing a conflict de-escalation mechanism which has two dimensions: bilateral and international. The White House head’s statement made in August 2019 and confirming its mediation intentions undermines the positions of India in the region. If Pakistan plays its cards right regarding Afghanistan, it will probably manage to convince the US to change its relations with India, and, thus, achieve a diplomatic victory in Kashmir.

Natalia Zamarayeva, Ph.D (History), Senior Research Fellow, Pakistan section, Institute of Oriental Studies of the Russian Academy of Sciences, exclusively for the online magazine “New Eastern Outlook.”

Много «впервые», много «традиционного» и много «отсутствовало» в официальной повестке дня пакистано-иранских переговоров на высшем уровне. Первый визит в Тегеран вступившего в должность в августе 2018 г. премьер-министра Пакистана Имран Хана состоялся по приглашению президента Ирана Хасана Роухани 21-22 апреля 2019 г.

Впервые глава Исламской Республики Пакистан:

- поддержал идеалы Исламской революции в ее юбилейный 40-й год, одновременно подтвердив духовному лидеру Ирана Сейеду Али Хаменеи, что Исламабад – на пути к ​​революции;

- сделал публичное признание о том, что в прошлом террористы использовали территорию Пакистана для совершения нападений на Иран, за что оппозиция в Исламабаде резко критиковала своего премьера;

- умолчал о провале переговоров об углеводородном пакистано-иранском досье.

Три вызова, с которыми блестяще справился премьер в рамках визита в Тегеран, состоявшегося на фоне:

- резкого усиления Вашингтоном антииранских санкций (отношения США и Ирана испортились в мае 2018 г., когда президент Д.Трамп объявил о выходе США из Совместного всеобъемлющего плана действий по иранской ядерной программе – СВПД; в апреле 2019 г. США объявили Корпус стражей исламской революции террористической организацией; со 2 мая 2019 г. вводят экономические санкции против стран, импортирующих иранскую сырую нефть; требуют от Евросоюза политической изоляции Ирана). Несмотря на угрозы экономических санкций, и Исламабад, и Тегеран в апреле 2019 г. призвали Вашингтон к скорейшей и полной реализации СВПД;

- враждебного отношения КСА к Ирану;

- жестокого теракта в пограничном пакистано-иранском районе в апреле 2019 г.

Визит в Иран можно назвать прорывным в двусторонних отношениях. Исторические, культурные, религиозные и цивилизационные связи между двумя соседними мусульманскими странами в настоящее время реализуются на принципах уважения национальных суверенитетов и территориальной целостности. И.Хан продемонстрировал на практике новый подход правительства возглавляемой им Партии справедливости Пакистана (ПСП/PTI) к вопросу укрепления отношений со всеми соседними государствами. Стороны подчеркнули, что «никакая третья страна» не может помешать развитию ирано-пакистанских отношений (очевидная ссылка на США и их политику изоляции Исламской Республики). И в сложившейся ситуации страны региона должны самостоятельно и напрямую продвигать свои интересы. Прежнее правительство Пакистана декларировало дружбу с Ираном только на дипломатическом уровне.

Н.Шариф, пришедший к власти в июне 2013 г. в результате победы возглавляемой им партии Пакистанской мусульманской лиги Наваз (ПМЛН), под давлением США и влиянием КСА постарался «забыть» о Соглашениях о строительстве Ирано-пакистанского газопровода, подписанных весной 2013 г. президентами Асифом Али Зардлари и Махмудом Ахмадинежадом. Отношения стран в Шарифовский период фактически были заморожены. И только визит в ноябре 2017 г. начальника штаба сухопутных войск генерала К.Баджвы в Иран дал старт восстановлению в полном объеме первоначально военно-технического сотрудничества, позднее двусторонние отношения активизировались на дипломатическом и экономическом уровнях.

Иран уже в июле 2018 г., сразу после объявления итогов парламентских выборов, выразил готовность содействовать и расширять сотрудничество во всех областях с новым правительством Пакистана. Глава МИДа Ирана одним из первых иностранных высокопоставленных дипломатов осенью 2018 г. с официальным визитом посетил Исламабад и встречался с И.Ханом. Именно в те дни в ответ на заявленную новыми властями Пакистана программу реформ «Новый Пакистан», глава внешнеполитического ведомства Ирана знакомил его с достижениями Исламской революции 1979 г., в частности в области здравоохранения и конкретно оказанием первичной медицинской помощи. Иранский опыт оказался востребованным в Пакистане, и в 2019 г. стороны подписали Декларацию о сотрудничестве в сфере здравоохранения.

Нынешняя палитра двусторонних отношений намного разнообразнее и сложнее: безопасность, торговля, религиозные паломники, статус пакистанских заключенных в Иране, порты Гвадар и Чабахар, культурные связи, гуманитарное сотрудничество и совместное участие в китайской Инициативе Пояса и Пути.

Одним из вызовов двусторонним отношениям стали теракты. В последние годы активизировались террористические группировки на территориях обеих стран. Поэтому Исламабад и Тегеран вновь подтвердили важность регулярного сотрудничества между политическими, военными и сотрудниками служб безопасности для борьбы с такими угрозами, как контрабанда наркотиков, похищение и торговля людьми, захват заложников, отмывание денег, взрывы и поджоги. По итогам переговоров стороны впервые подписали Соглашение о сотрудничестве в борьбе с терроризмом; согласились сформировать Объединенные силы быстрого реагирования; открыть новые погранпереходы (в Габд-Римдане и Манд-Пишине) и пограничные рынки. В планах стран продолжить устанавливать ограждение вдоль границы и синхронизировать работу патрульных служб.

Лидеры обеих стран выразили сожаление, что Иран с населением 80 млн человек и Пакистан с населением 210 млн человек по разным причинам не использовали торговый потенциал – номенклатура товаров в прошлые годы оставалась ограниченной. Правительство Н.Шарифа следовало антииранской санкционной политике Вашингтона, и, как следствие, объемы торговли снижались. Тем не менее стороны с 2017 г. постепенно увеличивают номенклатуру товаров и экспортно-импортные объемы, используя доступные механизмы. Например, договорились о создании бартерного комитета для обмена товарами с целью активизации денежно-кредитной, финансовой и коммерческой деятельности. Иран, со своей стороны, демонстрирует готовность к десятикратному увеличению объемов экспорта электроэнергии в Пакистан.

В перспективных планах строительство железнодорожной полосы, соединяющей порты – пакистанский Гвадар и иранский Чабахар, а также завершение строительства газопровода в Пакистан.

Вызывающим тревогу стран региона остается процесс внутриполитического урегулирования в Афганистане. Его формула, по мнению сторон, заложена во внутриафганском и руководимого Афганистаном диалоге.

Мир и согласие в регионе остаются приоритетом и основой для развития транспортных транзитных коридоров, которые и являются локомотивом ускорения двустороннего и регионального сотрудничества и торговли. Иран и Пакистан поддерживают реализацию двусторонних и многосторонних соглашений, включая китайскую Инициативу Пояса и Пути; Китайско-Пакистанский экономический коридор и соглашения о строительстве в Иране коридоров Север-Юг и Восток-Запад.

Во время визита Иран подтвердил решение проблемы Джамму и Кашмира только посредством диалога, учитывая волю народа этого региона и в соответствии с резолюциями Совета Безопасности ООН. В свою очередь пакистанский лидер заявил о несправедливости в отношении палестинцев. Незаконная оккупация Израилем Голанских высот, перенос израильской столицы в Иерусалим стороны расценили как нарушение международного права, что ведет к дальнейшей нестабильности на Ближнем Востоке.

Наталья Замараева, кандидат исторических наук, старший научный сотрудник сектора Пакистана Института востоковедения РАН, специально для интернет-журнала «Новое Восточное Обозрение».

Many firsts, much tradition and a great deal left out on the official agenda for the Iran-Pakistan talks. Pakistan’s Prime Minister Imran Khan, who took office in August 2018, paid his first visit to Tehran on April 21-22, 2019 after receiving an invitation from Iranian President Hassan Rouhani.

            For the first time in history, the head of the Islamic Republic of Pakistan:

- voiced support for the ideals of Iran’s Islamic Revolution as the country marked its 40th anniversary, who assured Iran’s spiritual leader Ayatollah Ali Khamenei that Islamabad has set out on a path to revolution;

- publicly admitted that terrorists had used Pakistani soil in the past to carry out attacks against Iran, which has been met with sharp criticism from the Prime Minister’s opposition in Islamabad;

- avoided bringing up the failed negotiations on the Iran-Pakistan gas pipeline.

            There were three challenges that the Prime Minister dealt with in a terrific manner, which took place in the background during his visit to Tehran:

- Washington’s steep step-up in anti-Iranian sanctions (Iran-US relations deteriorated in May 2018 following President Donald Trump’s announcement that the US was going to pull out of the Iran nuclear deal, JCPOA; in April 2019, the US declared the Islamic Revolution Guards Corps a terrorist organization; Washington will start imposing economic sanctions against countries importing Iranian crude oil since May 2, 2019; the US has been putting pressure on the EU to politically isolate Iran).Despite threats of economic sanctions, in April 2019, both Islamabad and Tehran called on Washington to fully implement the Iran nuclear deal as soon as possible;

- Saudi hostility towards Iran;

- a brutal terrorist attack in the Pakistan-Iran border area which took place in April 2019.

PM Imran Khan’s visit to Iran can be described as a breakthrough in bilateral relations. The historical, cultural, religious and civilizational ties between the two neighboring Muslim countries are now being recognized with respect for the principles of national sovereignty and territorial integrity. Imran Khan had shown how he is putting Pakistan’s new approach of strengthening relations with all neighboring states into action, which was put forward by the government of the Pakistan Justice Party (PSP/PTI) headed by Khan. Iran and Pakistan have stressed that “no third country” will be able to prevent Iran-Pakistan relations from developing (an obvious reference to the United States and its policy which aims to isolate the Islamic Republic). And given the current situation, countries in this region need to cooperate independently and directly promote their own interests.For Pakistan’s former government, friendship with Iran did not go beyond the diplomatic level.

Former Prime Minister Nawaz Sharif, who came to power in June 2013 with the victory of his party, the Pakistan Muslim League-Nawaz (PML-N), caved to pressure from the US and Saudi influence and tried to forget about the agreements signed in spring 2013 by Pakistani President Asif Ali Zardari and Iranian President Ahmadinejad for the construction of the Iran-Pakistan gas pipeline.Iran-Pakistan relations were frozen while Sharif was in power. Only in November 2017, with the Chief of Army Staff (COAS) General Qamar JavedBajwa’s visit to Iran, their original defense partnership began to be restored to earlier levels, and bilateral relations intensified on a diplomatic and economic level at a later stage.

In July 2018, immediately after the results of the parliamentary elections were announced, Iran expressed a willingness to promote and expand its cooperation with Pakistan’s new government across all areas.Iran’s Minister of Foreign Affairs was one of the first high-ranking foreign diplomats to pay an official visit to Islamabad in autumn 2018, when he met with Imran Khan. It was during this visit, in response to the Naya Pakistan (New Pakistan) program of reforms announced by the Pakistan’s new government, when Iran’s Foreign Minister told Khan what had been achieved tanks to the 1979 Islamic Revolution, particularly in terms of health, with the greatest improvements seen in primary health care provision. The Iranian experience appealed to Pakistan, and the two states signed the Declaration for Cooperation in Healthcare Sector in 2019.

The current composition of bilateral relations is far more diverse and complicated, and involves security, trade, religious pilgrims, the status of Pakistani prisoners in Iran, the ports of Gwadar and Chabahar, cultural ties, humanitarian cooperation and joint participation in the Chinese Belt and Road Initiative.

Time and time again, terrorist attacks have challenged bilateral relations between these countries.In recent years, terrorist groups have intensified their activities on both Iranian and Pakistani soil. Therefore, Islamabad and Tehran have re-acknowledged the importance of regular cooperation between politicians, the military and security personnel to combat threats such as drug trafficking, kidnapping and human trafficking, hostage-taking, money laundering, bombings and arson.Following the talks, the countries signed a deal to cooperate in the fight against terrorism for the first time; agreed to form a Joint Rapid Reaction Force; and agreed to open new border crossings (in Gabd-ReemdanandMand-Pishin), as well as border markets. The countries plan to continue to build a fence along the border and synchronize the work of border patrol services.

The leaders of both countries expressed regret that Iran, with a population of 80 million people, and Pakistan, with a population of 210 million people, have not taken advantage of their trade potential for various different reasons, and the range of goods has remained limited over the past years. Nawaz Sharif’s government took up Washington’s anti-Iranian sanctions policy, and the volume of trade declined as a result.Since 2017 however, the countries have been gradually expanding the range of goods they produce and the volume of exports and imports using the means they have available. For example, they agreed to establish a barter committee for the exchange of goods with the aim of stepping up monetary, financial and commercial activities. Iran, for its part, is prepared to deliver a tenfold increase in the volume of electricity it exports to Pakistan.

Long-term plans include the construction of a railway line connecting the ports of Pakistani Gwadar and Iranian Chabahar, as well as completing the construction of the gas pipeline to Pakistan.

The process of brokering an internal Afghan political settlement remains a matter of concern for other countries in the region. Iran and Pakistan believe that the formula which would give this solution is in intra-Afghan and Afghan-led dialog.

Peace and harmony in the region remain a priority and provide the foundation for developing transport transit corridors, which are the engine for accelerating bilateral and regional partnerships and trade. Iran and Pakistan support the implementation of bilateral and multilateral agreements, including the Chinese Belt and Road Initiative –BRI; China-Pakistan Economic Corridor – CPEC; and agreements on establishing the North–South and East–West corridors in Iran.

During the visit, Iran acknowledged that a solution may only be found to the conflict in the Jammu region and Kashmir through dialog, which should take the will of the regional population into account and should adhere to the UN Security Council resolutions.The Pakistani Leader, in turn, spoke of injustice against the Palestinians. Both Iran and Pakistan view Israel’s illegal occupation of Golan Heights and the transfer of the Israeli capital from Tel Aviv to Jerusalem as a violation of international law, which will only lead to greater instability in the Middle East.

Natalia Zamarayeva, Ph.D (History), Senior Research Fellow, Pakistan section, Institute of Oriental Studies of the Russian Academy of Sciences, exclusively for the online magazine “New Eastern Outlook.”

В последний год Исламабад выстраивает политику с Кабулом по формуле Пакистан – США/Афганистан, в рамках пакистано-американских отношений.

Афганский вектор внешней политики Пакистана определяется военным истеблишментом. Это одна из особенностей его внутриполитического развития. Вторая особенность – Исламабад в силу разных причин к 2019 г. перестает бояться санкций и угроз США. Однако это не означает, что он не прислушивается к Белому дому.

«Афганская» цель администрации президента США Д. Трампа – завершение военной кампании, победный вывод США/НАТО коалиционных войск из Афганистана при одновременном устранении угрозы нападений действующих в этой стране вооруженных террористических группировок на граждан и объекты США, т.е. исключение повтора событий 11 сентября 2001 г.

Подходы Вашингтона к Исламабаду в рассматриваемый период трансформировались: от обвинений президента Д. Трампа (2017-2018 гг.) в укрывательстве Исламабадом на своей территории лидеров Движения Талибан Афганистана (ДТА), угроз проведения коалиционными войсками военных операций против афганской вооруженной оппозиции на территории Пакистана […] до письменного обращения к премьер-министру Имран Хану в декабре 2018 г. с просьбой оказать содействие в организации переговоров с ДТА.

США настаивали, чтобы Пакистан сделал больше в борьбе против боевиков, и для достижения поставленной цели оказывали давление на бывшего союзника. Это проявилось в отказе от предоставления согласованной и обещанной Белым домом финансовой и военной помощи; усилении влияния на Международный валютный фонд; отказ в августе 2018 г. предоставить пакистанским военнослужащим согласованную ранее квоту на обучение в военных академиях США и т.д. Однако Пакистан выстоял.

Трансформация афганского вектора внешней политики США продиктована провалом Стратегии США в Афганистане и Южной Азии (август 2017 г.), когда Белый дом сделал ставку на военное решение внутриафганского кризиса. Корректировка Стратегии (июль 2018 г.) направила усилия на развитие переговорного процесса для урегулирования того же внутриафганского кризиса.

Военная кампания (2001 г. – н/время) стоила Вашингтону один триллион долларов и многочисленных человеческих жизней. Несмотря на потери, президент Д. Трамп заявляет, что США победой завершат антитеррористическую кампанию. Учитывая, что у него осталось два года до окончания срока его полномочий, следует ожидать, что 2019 г. будет полон наступательных дипломатических и военных действий на афгано-пакистанском направлении.

Военное противостояние вооруженной оппозиции и коалиционных войск таково, что ни Талибан, ни Кабул и поддерживающие его войска США/НАТО не способны добиться стратегического военного преимущества в 2019 г., если поддержка коалиции останется на нынешнем уровне. Военная победа талибов будет сорвана, так как ни США, ни региональные державы не видят будущего за талибами. Тупиковая ситуация убедила все вовлеченные в конфликт стороны и региональные державы в необходимости поиска выхода путем переговоров.

Особенности переговорного процесса США–ДТА:

• США, несмотря на многолетний отказ, в 2018 г. согласились на прямые переговоры с афганскими талибами;
• ДТА отказывается от прямых переговоров с правительством национального единства Афганистана (ПНЕ);
• стороны конфликта согласились, что переговоры США с афганскими талибами невозможны без участия Пакистана в качестве гаранта их проведения.

Стратегические цели Пакистана в урегулировании внутриафганского конфликта следует разделить на два уровня: внутрипакистанские и региональные.

Движущей силой Исламабада при поддержке переговоров США – ДТА является обеспокоенность в связи с региональными потрясениями, которые могут возникнуть вслед за уходом США из Афганистана (поток беженцев, наркотиков, увеличение численности и расширение спектра актива террористических организаций и т.д.).

Вызовы национальной безопасности Пакистана продиктованы активностью сепаратистов Освободительной армии Белуджистана (BLA), боевиков Лашкар-и-Джангви и Движения Талибан Пакистана (ДТП), которые находятся в Афганистане, но совершают теракты на территории Пакистана. Общая численность боевиков ДТП и аффилированных группировок составляет от 3 350 до 4 200 человек. Согласно информации местной прессы, ДТП в Афганистане коллаборирует с террористической организацией ДАИШ (запрещена в России). В Пакистане боевики совершают нападения на объекты федеральной армии, правоохранительных органов, государственных учреждений, религиозных и национальных меньшинств. Свидетельством этому являются продолжающиеся нападения в зоне племен и на юге страны, в портовом мегаполисе Карачи.

В рамках переговорного процесса власти Кабула заверили Исламабад, что окажут содействие в возвращении ДТП на родину. Есть опасения, что при отсутствии в Афганистане плана дерадикализации, боевики могут присоединиться к ДАИШ. Равалпинди (расположение штаб-квартиры пакистанской армии) с 2009 г. проводит кампанию по социализации бывших членов группировок вооруженной оппозиции.

Пакистан также получил заверения от ДТА в том, что последний разорвет связи и впредь не будет предоставлять убежище иностранным боевикам и, главное, откажется от действий против интересов Пакистана.

Успех афганских переговоров США с ДТА имеет значение для отражения Исламабадом новых вызовов, и одним из приоритетных является нейтрализация Пуштунского движения Техрик-и-Лаббаик Пакистан (Tehreek-i-Labbaik Pakistan). Спонтанно возникшее из массовых протестов пуштунов против убийства молодого соплеменника в январе 2018 г. в Карачи, к январю 2019 г. оно не только устояло и самоорганизовалось, но и выдвигает социальные, административные и политические требования. Впервые в истории Пакистана возникшее  формирование движения пуштунов крайне нежелательно современным властям страны, так как массовые демонстрации могут вызвать волну сепаратистских выступлений по всей стране.

Несмотря на короткий период с момента обращения президента Д. Трампа к главе кабинета министров Пакистана И. Хану, в пакистано-афганских отношениях наметилась тенденция к оживлению. В декабре 2018 г. Исламабад возобновил работу погранперехода Торхам, который с 2016 г. по разным причинам функционировал только несколько месяцев в году. Торхам и Чаман являются основными торговыми воротами между двумя странами. Приостановка их работы резко снизила объемы двусторонней торговли (в основном сезонные овощи и фрукты) с 2,3 млрд долларов США в 2015 г. до 800 млн долларов США к середине 2017 г. Причины закрытия погранпереходов, по заявлениям Исламабада, были связаны с необходимостью их модернизации и установкой 900 км ограждений вдоль 2 500 км границы между Афганистаном и Пакистаном.

В списке нерешенных вопросов числятся: репатриация афганских беженцев; либерализация визового режима, незаконное пересечение границы, возобновление обменов парламентскими и бизнес-делегациями. Напрашивается вывод, что урегулирование внутриафганского конфликта отвечает национальным интересам и безопасности Пакистана.

Часть лидеров афганского ДТ проживает в основном в Кветте, столице пакистанской провинции Белуджистан, немногим меньше – в Карачи. Известно, что до тех пор, пока лидеры талибов базируются в этой стране, Исламабад сохраняет за собой рычаги влияния на них. Подталкивая афганских боевиков к переговорам с США, Пакистан оказывал давление и на них, и на их близких родственников в течение последних нескольких месяцев.

С другой стороны, заинтересованный в урегулировании внутриафганского конфликта военный истеблишмент Исламабада через религиозных лидеров направил сообщение вооруженной оппозиции в Афганистане о важности и необходимости переговоров с США. В случае отказа Пакистан пригрозил разорвать контакты с афганскими талибами, включая лидеров Шуры Кветта.

Идя навстречу требованиям Вашингтона с целью успешного проведения встреч США – ДТА, Пакистан в октябре 2018 г. освободил из заключения муллу Абдул Гани Барадара, близкого поверенного муллы Омара, эмира Исламского эмирата Афганистан (ИЭА, 1996 – 2001 гг.). Сегодня очевидно, что его арест в феврале 2010 г. в Карачи было спасением не только его жизни, но и заработанным Исламабадом активом для переговоров США – ДТА в будущем. И на втором этапе встреч, назначенных на 25 февраля 2019 г., делегацию ДТА возглавит мулла Барадар, который в первую очередь представляет интересы ИЭА, и только во вторую – ДТА, вооруженную оппозицию в стране. И в его переговорном кейсе числятся вопросы пакистано-афганского урегулирования, включая признание Кабулом Линии Дюранда в качестве государственной границы между Афганистаном и Пакистаном.

Урегулирование внутриафганского кризиса содержит для Исламабада и международный аспект. Пакистан выражает надежды, что переговорный процесс США – ДТА уменьшит накал гибридной войны Кабула против южного соседа. Не менее важным для него остается снижение влияния Индии в Афганистане, о чем Исламабад неоднократно напоминал Вашингтону.

Создание и поддержание положительного имиджа, имиджа безопасной и процветающей страны, важны для Исламабада, который с марта 2015 г. реализует проект Китайско-пакистанского экономического коридора (КПЭК) в рамках китайской инициативы ОПОП. Вашингтон жестко критиковал Поднебесную в первые годы строительства объектов КПЭК, рассматривал его инфраструктуру как составляющую экономического подъема Пекина. В настоящее время критика утихла, но Вашингтон вынашивает планы «остаться» в регионе и блокировать по возможности транспортную логистику Китая.

Участие Пакистана в организации второго раунда переговоров США – ДТА сводится к тому, чтобы уговорить талибов вступить в диалог с представителями правительства национального единства Афганистана. Эта задача становится сложной для Исламабада. Например, в начале февраля 2019 г. президент А. Гани поддержал протесты местных жителей пакистанских провинций Хайбер-Пахтунхва и Белуджистана. МИД Пакистана расценил его заявления как вмешательство во внутренние дела своей страны.

До заявленных на 25 февраля 2019 г. переговоров США – ДТА осталось несколько дней. Но уже раздаются голоса о том, что переговорный процесс заходит в тупик: США считают, что сделали слишком большую уступку афганским талибам, не готовы выполнить условия, выдвигаемые муллой Барадаром, и требуют прекращение огня и урегулирования внутриафганского конфликта до вывода коалиционных войск из страны.

Наталья Замараева, кандидат исторических наук, старший научный сотрудник сектора Пакистана Института востоковедения РАН, специально для интернет-журнала «Новое Восточное Обозрение».

In the last year Islamabad has entered into dialogue with Kabul as part of its talks with the USA.

This area of Pakistan’s foreign policy is dominated by the country’s military. The involvement of the armed forces in foreign policy is a characteristic feature of the country’s domestic political development. Another key feature of this development is the fact that now, in 2019, for a number of different reasons, Islamabad is no longer intimidated by US sanctions and threats. However, this does not mean that it has stopped listening to the White House.

The main goal of Donald Trump’s administration in Afghanistan is to bring an end to the conflict and achieve a victorious withdrawal of US and NATO troops from the country, while also avoiding the risk of attacks by armed terrorist groups on US citizens, that is, to eliminate the risk of a repeat of the terrorist attacks of September 11, 2001.

This period has seen a complete change in Washington’s approach to Islamabad: in 2017-18 Donald Trump was accusing Islamabad of sheltering leaders of the Afghan Taliban and threatening to launch coalition military strikes against Afghan militants in Pakistan, but in December 2018 he wrote a letter to Imran Khan, the Pakistani Prime Minister, requesting his support in the organization of talks with the Afghan Taliban.

The USA has persuaded Pakistan to play a more active role in the fight against terrorism, and has put pressure on its former ally in order to achieve this goal. For example, the White House has gone back on its promise to provide Pakistan with financial and military aid, has put increased pressure on the International Monetary Fund, and, in August 2018, it refused to allow Pakistani military servicemen to study in US military academies, although a quota for such placements had already been agreed. But Pakistan did not give in to the pressure.

The change of course in the USA’s Afghan policy was a response to the failure of its previous strategy in Afghanistan and South Asia (August 2017) which focussed on achieving a military solution to the Afghan civil conflict. The revised strategy (June 2018) put the emphasis on promoting talks in order to settle the crisis through negotiation.

The ongoing military campaign, which started in 2001, has cost Washington more than a trillion dollars and many thousands of lives. Despite these losses, Donald Trump has declared that the USA will bring the anti-terrorism campaign to a successful end. In view of the fact that he has only two years of his presidential term left, it is likely that 2019 will see a large number of developments, both diplomatic and military, in the USA’s policy in relation to Pakistan and Afghanistan.

Now, in 2019, the military stand-off between the armed opposition and the Coalition forces is so entrenched that neither the Taliban nor the Kabul government, with its current level of support from US and NATO troops, are able to achieve a strategic victory. The military victory of the Taliban will be dissolved, as neither the USA nor any of the national governments in the region, see any future for the Taliban. In view of this stalemate, the parties to the conflict, as well as the main regional powers, have come to appreciate the necessity of finding a negotiated solution to the conflict.

The main features that characterize the negotiations between the USA and the Afghan Taliban are as follows:

- the USA, despite refusing to do so for many years, has agreed to take part in direct talks with the Afghan Taliban;

- the Afghan Taliban refuses to take part in any direct talks with the Afghan National Unity Government;

- the parties to the conflict have accepted that the talks between the USA and the Afghan Taliban are impossible, unless Pakistan is also invited to participate and serve as a guarantor that the talks will go ahead.

Pakistan has two main strategic goals in the negotiations to regulate the Afghan conflict: a domestic goal and a regional one.

Islamabad’s main motive in supporting the negotiations between the USA and the Afghan Taliban is its fear of the regional instability that could result from the USA’s departure from Afghanistan (large numbers of Afghan refugees and narcotics, an increase in the number of terrorist organizations and the spectrum of their activities etc.).

Pakistan’s national security is threatened by the activities of a number of groups, including the separatist Balochistan Liberation Army, and militants from Lashkar-e-Jhangvi and the Pakistani Taliban, who are based in Afghanistan but carry out attacks in Pakistan. The Pakistani Taliban, taken together with its allied organizations, has a total of between 3,350 and 4,200 militants. According to local press reports, the Pakistani Taliban is collaborating together with DAESH (a terrorist organization which is banned in Russia). In Pakistan these militants carry out attacks on army, police and government facilities and buildings, as well as on those belonging to religious and ethnic minorities. For example, there has been an increase in attacks in tribal areas in the south of the country, including in the major port and large city of Karachi.

As part of the negotiation process, Kabul has promised Islamabad that it will work together with its neighbor to repatriate Pakistani Taliban militants. There are fears that if the de-radicalization program in Afghanistan is not successful then these militants may join DAESH. Rawalpindi, the city where Pakistan’s army headquarters is based, has been leading a program to integrate former militants from various armed opposition groups into peaceful society since 2009.

The Pakistani Taliban has also assured Pakistan that it will break off its links with other militant organizations, stop sheltering foreign militants, and, most importantly, it has agreed not to do anything that interferes with Pakistan’s interests.

The success of the talks in Afghanistan between the USA and the Afghan Taliban is important to Islamabad for another reason: it will help it counter the new challenges it is facing, one of the most important of which is to neutralize the Pashtun militant group Tehreek-i-Labbaik Pakistan. This group arose spontaneously during mass protests by Pashtuns following the killing of a young Pashtun man in Karachi in January 2018, and by January 2019 the group was still holding ground, had organized itself and was issuing demands in relation to social, administrative and political matters. This was the first time in Pakistan’s history that a Pashtun movement had been formed, and its existence is of great concern to the national government, as mass demonstrations in one region could spark off separatist movements throughout the country.

Even though very little time has passed since Donald Trump’s letter to Imran Khan, the Pakistani Prime Minister, improvements can already be seen in the relations between the two countries. In December 2018 Pakistan opened up the Torkham border crossing again: for a number of reasons it had been closed for all but a few months in each year since 2016. Torkham and Chaman are the main border crossings between Afghanistan and Pakistan, and their closure had dramatically reduced the amount of trade between the two countries. This trade, mostly in seasonal fruit and vegetables, had dropped from $2.3 billion in 2015 to $800 million by September 2017. According to Islamabad, the border crossings were closed because they needed to be modernized, and also so that 900 km of fences could be erected along sections of the 2,500 km border.

The other questions that remain unresolved include the repatriation of Afghan refugees, the liberalization of the visa regime between the two countries, the problem of people crossing the border illegally, and the renewal of bilateral parliamentary and business contacts and visits. It is hard to resist the conclusion that finding a solution to the Afghan civil conflict is in Pakistan’s national interests and important for its security.

Some of the leaders of the Afghan Taliban live in Quetta, the capital of Pakistan’s Balochistan province, while a smaller number live in Karachi. And it is a well-known fact that as long as Taliban leaders are based in Pakistan, Islamabad has a certain amount of influence over them. Islamabad has, in recent months, been putting pressure on these leaders and on their relatives, in an attempt to persuade the Afghan militants to enter into dialogue with the USA.

Pakistan’s armed forces also have an interest in the peaceful resolution of the Afghan civil conflict, and have, through the intermediary of religious leaders, sent the Afghan militants messages emphasizing how essential it is for them to negotiate with the USA. If the militants refuse, the Pakistan has threatened to break off links with the Afghan Taliban, including with the Quetta Shura, the council of Taliban leaders.

Pakistan is cooperating with Washington and complying with its requirements, in order to ensure that the talks between the USA and the Afghan Taliban take place successfully. For example, in October 2018 Pakistan released Mullah Abdul Ghani Baradar from prison. Baradar is a close confidant of Mullah Omar, the Emir of the self-styled Islamic Emirate of Afghanistan (1996 – 2001). By arresting him in Karachi, in February 2010, the Pakistani authorities probably saved his life, and also gained a useful bargaining counter: his release helped to pave the way for the talks between the USA and the Afghan Taliban. And in the second stage of the talks, scheduled for February 25, 2019, the Afghan Taliban delegation will be headed by Abdul Ghani Baradar, whose primary allegiance is to the former Islamic Emirate of Afghanistan, and only after that, to the Afghan Taliban. The matters he will be raising include questions relating to the settlement of relations between Pakistan and Afghanistan, including Kabul’s recognition of the Durand Line as the border between the two countries.

The peaceful settlement of the Afghan civil conflict also has international implications for Islamabad, which hopes that the talks between the USA and the Afghan Taliban will reduce the intensity of Kabul’s hybrid war against its neighbor to the south. Pakistan is equally concerned to reduce India’s influence in Afghanistan, a subject Islamabad has mentioned to Washington on a number of occasions.

Pakistan is also concerned about its image: it needs to be seen as a safe and prosperous country, particularly because its government has been working on the China-Pakistan Economic Corridor project, part of China’s One Belt, One Road initiative, since March 2015. Washington was highly critical of China during the first few years of the OBOR initiative, when the necessary facilities were being constructed: it sees this infrastructure project as a sign of Beijing’s rise as a great economic power. More recently the USA has toned town its criticism, but Washington is nevertheless hatching plans to “stay” in the region and to block China’s transport routes, if it can.

Pakistan’s involvement in the organization of the second round of talks between the USA and the Afghan Taliban can be summed up simply: it is trying to persuade the Taliban to take part in dialogue with representatives of the Afghan National Unity Government. This is no easy task for Islamabad. For example, at the beginning of February 2019, Ashraf Ghani, the Afghan President, voiced his support for protesters in Pakistan’s Khyber-Pakhtunkhwa and Balochistan Provinces. Pakistan’s Foreign Ministry saw these comments as an unacceptable interference in the Pakistan’s internal affairs.

It is now only a few days until the next round of talks between the USA and the Afghan Taliban is due to begin, on February 25, 2019. But we are already hearing comments from certain quarters that the negotiation process is likely to end in a stalemate. The USA considers that it has already made too many major concessions to the Afghan Taliban, it is not prepared to comply with the conditions suggested by Mullah Baradar, and it is demanding a cease-fire and a peace settlement before it withdraws Coalition troops from the country.

Natalia Zamarayeva, Ph.D (History), Senior Research Fellow, Pakistan section, Institute of Oriental Studies of the Russian Academy of Sciences, exclusively for the online magazine “New Eastern Outlook.”

В январе 2019 г. завершился первый раунд переговоров между США и Движением Талибан (ДТ) в Катаре. Афганские талибы и официальные лица США предварительно достигли соглашения по трем ключевым позициям:

• вывод американских войск из Афганистана в течение 18 месяцев;
• обмен пленными;
• снятие запрета на перемещение лидеров ДТ, исключение их из черного списка ООН.   

В свою очередь Движение Талибан взяло на себя ряд обязательств: не позволять использовать террористические организации, такие как Аль-Каида и ДАИШ (запрещены на территории РФ) или любую другую вооруженную группировку против народа и властей Афганистана, а также против США и их союзников.

Второй раунд переговоров намечен на конец февраля 2019 г. Планируется подписание Соглашения, закрепляющее договоренности между ДТ и США. Оно обещает быть более жестким. Делегацию талибов возглавит главный переговорщик Абдул Гани Барадар.

После реализации указанных пунктов повестки дня (т.е. в 2021 г.) наступает черед внутриафганского процесса урегулирования, который планируется провести в два этапа:

• всеобъемлющее прекращение огня противоборствующими сторонами;
• формирование временного правительства (в его состав талибы будут рекомендовать своих людей; временное правительство избирается сроком на три года);
• талибы предполагают реформированную полицию и местные полицейские силы (местные полицейские силы подвергались критике как глубоко коррумпированные и запугивающие местное население).

В настоящее время лидеры ДТ заявляют об отказе на монополию власти в Афганистане в будущем, заверяют об инклюзивности афганского мира, обещают поиск способов вовлечении афганского правительства в процесс мира и примирения, а также сосуществования с действующими институтами (в период правления Исламского эмирата Афганистан 1996 – 2001 гг. талибы ввели суровую форму законов шариата).

Переговорное досье США-Талибан (декабрь 2018-январь 2019 гг.) – малая часть диалогового процесса, которое традиционно включает четыре стороны: Движение Талибан, США, правительство национального единства (ПНЕ) Афганистана и Пакистан.

Помимо войск США/НАТО и вооруженной оппозиции в лице боевиков Движения Талибан, третьей стороной, участвующей во внутриафганском конфликте, являются национальные силы безопасности Афганистана, защищающие Конституцию страны и главу государства – президента Ашрафа Гани.

Но, начиная с 2001 г., на протяжении всех лет антитеррористической кампании в Афганистане, и до настоящего времени талибы отказываются от прямых переговоров с представителями правительства национального единства, считая его нелегитимным. Это вызывает жесткую критику А.Гани, который вынужден смириться с аутсайдерской позицией, в то время как судьбу возглавляемой им страны решают вооруженная оппозиция и США.

Раунды переговоров США-Движение Талибан, по заявлениям Вашингтона, преследуют стратегическую цель: усадить за стол переговоров для прямого диалога представителей Движения Талибан и правительства национального единства Афганистана. Иными словами, все-таки «заставить» талибов признать Конституцию страны, действующую государственную структуру Афганистана. Этот процесс, согласно утверждениям Белого дома, займет 18 месяцев и будет параллельно сопровождаться выводом американских войск.

Начало прямого диалога, согласно планам Белого дома, ознаменует старт внутриафганского процесса урегулирования. Встает вопрос – стартует ли этот процесс, и если – «да», то когда и при каких условиях. Пуштуны – народ гостеприимный, но они держат слово. Отсутствие прямого диалога влечет за собой или дальнейшее пребывание американских войск в Афганистане, или начало новой гражданской войны, как это было в начале 1990-х годов.

В то же время процесс переговоров выявил несколько современных особенностей вооруженной оппозиции в Афганистане. В большинстве она представлена Движением Талибан. Но в стране действуют также боевики Аль-Кайды, террористической организации ДАИШ, уйгурские сепаратисты китайского Синьцзяна, боевики Движения Талибан Пакистана, а также вооруженные группировки из республик Центральной Азии и Кавказа. Самая многочисленная группировка Движение Талибан Афганистана сумела убедить боевиков Аль-Кайды объявить о своей приверженности верховному лидеру ДТА шейху Хайбатулле Ахундзаде. Таким образом, в последние годы аль-кайдовцы влились в ряды талибов, усилив их военный потенциал. Это отчасти объясняет, что в настоящее время Движение Талибан контролирует 60 процентов территории страны, проводя почти ежедневные атаки, направленные на афганские силы безопасности и правительственных чиновников.

Что касается террористической организации ДАИШ, то ее лидеры по-прежнему привержены своему эмиру, отрицая поклонение лидеру ДТА шейху Х. Ахундзаде, что в свою очередь вносит раскол в ряды вооруженной оппозиции в Афганистане.

Четвертой составляющей диалогового процесса является Пакистан. Как сторона-организатор переговоров США-Талибан, он также получил заверения от Движения Талибан Афганистана, что в будущем они прекратят свои связи с базирующимися в Афганистане боевиками Движения Талибан Пакистана, белуджскими сепаратистами и Лашкар-и-Джангви, и не будут действовать против интересов соседней страны.

Переговоры США – Движения Талибан свидетельствуют о намерении сторон идти к завершению внутриафганского вооруженного конфликта. Одновременно они демонстрируют устойчивую тенденцию ни на йоту не отходить от первоначальных позиций. Меняются устные формулировки заявлений, но стороны не демонстрируют готовность к конструктивным действиям или хотя бы к компромиссу.

Наталья Замараева, кандидат исторических наук, старший научный сотрудник сектора Пакистана Института востоковедения РАН, специально для интернет-журнала «Новое Восточное Обозрение».

January 2019 saw the conclusion of the first round of talks between the USA and the Taliban, which took place in Qatar. The Afghan Taliban and the official representatives of the USA reached preliminary agreement on three key issues:

- the withdrawal of US troops from Afghanistan within 18 months;

- an exchange of prisoners;

- the lifting of the travel ban on Taliban leaders, and their removal from the UN’s blacklist.

In turn the Taliban agreed, among other things, not to allow terrorist organisations, including Al Qaeda and DAESH (an organisation prohibited in Russia) or any other armed grouping to carry out attacks on Afghan civilians or authorities, the USA, or any of its allies.

The second round of talks is scheduled for the end of February 2019. The USA and the Taliban plan to sign an official agreement on the above points. The agreement is expected to be fairly strict. The Taliban delegation will be headed by its lead negotiator, Abdul Ghani Baradar.

After the above steps have been completed (in 2021), Afghanistan will embark on an internal regulation process, which will involve two stages:

- the entry into effect of a general ceasefire between the opposing sides;

- the formation of a temporary government, to be elected for a term of three years: the Taliban will nominate its own representatives for election to this body;

- the Taliban propose a reform of the Afghan police, including local police authorities (which have been accused of being extremely corrupt and of intimidating the public).

The Taliban’s leaders have declared that they are renouncing their claim to exclusive power in Afghanistan and that they recognise that peace in Afghanistan needs to be an inclusive process. They also promise to seek ways to involve the Afghan government in the peace and reconciliation process, and also to act in conjunction with existing authorities (whereas, during the period of the so-called Islamic Emirate of Afghanistan, from 1996-2001, they imposed a strict form of Sharia law).

The talks between the USA and the Taliban (December 2018- January 2019) are a small part of the larger Afghan dialogue process, which has, traditionally, involved four parties: the Taliban, the USA, the Afghan National Unity Government, and Pakistan.

In addition to the US troops and the armed opposition, made up of Taliban militants, there is a third party in the Afghan conflict: the Afghan national security forces, which seek to protect the country’s constitution and its head of state, President Ashraf Ghani.

But for the whole duration of the anti-terrorist campaign in Afghanistan, from 2001 to date, the Taliban have refused to take part in any direct talks with representatives of the National Unity Government, which they consider to be illegitimate. Ashraf Ghani has been highly critical of this stance, which has forced him and his government into the position of an onlooker, while the Taliban and the USA determine the country’s fate between them.

Washington has declared that its strategic goal, in its talks with the Taliban, is to get the Taliban and the Afghan National Unity Government to sit around the negotiating table together. In other words, to “force” the Taliban to accept the country’s Constitution and current state institutions. According to the White House, this process will take 18 months, and will be accompanied by the progressive withdrawal of US troops.

According to the White House’s roadmap, with the beginning of the dialogue, Afghanistan will enter into a new phase: an internal regulation process. Which raises the obvious question – will that process actually take place, and, if so, when, and under what circumstances? The Pushtuns are a hospitable race, but they keep their word. The lack of any direct dialogue between the Taliban and the National Unity Government will result in either an extension of the US military presence in Afghanistan, or the outbreak of a new civil war like that in the early 1990s.

The talks have also revealed certain specific characteristics relating to the armed opposition in today’s Afghanistan. In general, that opposition is made up of the Taliban. But there are other forces operating in the country, including militants from Al-Qaeda, DAESH, Uighur separatists from the Xinjiang region of China, militants from the Pakistani Taliban, and various armed groups from the Central Asian countries and the Caucasus. The Afghan Taliban, which dominates the armed opposition, has been able to persuade the Al-Qaeda militants to pledge their loyalty to the Taliban’s leader, Hibatullah Akhundzada. As a result, in recent years the Taliban has been reinforced by Al-Qaeda militants serving in its ranks. This helps to explain how the Taliban is now able to control 60% of the country’s territory and carry out almost daily attacks on Afghan security forces and government officials.

As for DAESH, its leaders remain subordinate to their Emir and refuse to accept the leadership of Hibatullah Akhundzada, which results in a split within the armed opposition in Afghanistan.

The fourth party in the dialogue process is Pakistan. As one of the organisers of the talks between the USA and the Taliban, Pakistan has received assurances from the Afghan Taliban that, in the future, the latter will cut its links with Pakistani Taliban militants based in Afghanistan, insurgents from the Pakistani province of Balochistan and the militant group Lashkar-e-Taiba, and that it will refrain from acting against Pakistan’s interests.

The talks between the USA and the Taliban demonstrate that the two parties are serious about bringing an end to the internecine conflict in Afghanistan. But it is also evident that all the parties are determined to stick to their initial positions. The parties exchange spoken declarations, but they show no will to take any constructive steps or even move towards a compromise.

Natalia Zamarayeva, Ph.D (History), Senior Research Fellow, Pakistan section, Institute of Oriental Studies of the Russian Academy of Sciences, exclusively for the online magazine “New Eastern Outlook”.

Премьер-министр Имран Хан, лидер партии Движение за справедливость Пакистана (ДСП, пришла к власти по итогам парламентских выборов 25 июля 2018 г.) совершил первый зарубежный визит: в страны Персидского залива – Королевство Саудовская Аравия (КСА) и Объединенные Арабские Эмираты (ОАЭ) 19-20 сентября. Первая зарубежная поездка главы кабинета министров обычно преследует основную цель – показать приоритеты внешней политики государства. Но в случае с Исламабадом это не всегда так.

Правилом хорошего тона и гарантией поддержки в мусульманском мире для ведущих политиков Пакистана считается приглашение королевской семьей КСА. В первой декаде ХХI века саудиты «вступились» за жизнь и приютили на долгих семь лет осужденного в Пакистане (2001 г.) экс-премьера Наваза Шарифа; позднее, в октябре 2007 г., приветствовали его возвращение в Исламабад; в 2013 г. – поддержали его при избрании на пост премьера в третий раз.

В сентябре 2018 г. стороны традиционно ратовали за расширение сотрудничества в области экономики, обороны, повышение объемов двусторонней торговли, подтвердили важность развития совместных проектов и решения проблем 2,7 млн пакистанских трудовых мигрантов, выехавших в Саудовскую Аравию на заработки.

Одним из первых вызовов, с которым столкнулось правительство Имран Хана стал валютный дефицит. Он проявляется, в частности, в том, что, по сообщениям пакистанских СМИ, Исламабад не в состоянии оплачивать кредиты пилотного проекта Китайско-пакистанского экономического коридора (КПЭК), реализуемого в рамках инициативы «Один пояс и один путь». Планировавшееся первоначально обращение в Международный валютный фонд за пакетом помощи может заблокировать Вашингтон, который требует от Исламабада оказать давление на афганских талибов сесть за стол переговоров с представителями правительства Национального единства.

Обращение к Эр-Рияду за поддержкой – это безусловная гарантия предоставления МВФ новых займов. Но Исламабад пошел по другому пути, пригласив КСА выступить третьим участником КПЭК. Согласие королевской семьи финансировать проекты «коридора» равносильно решению кризиса платежного баланса, но главное – новые инвестиции в пилотный проект, ввод в действие которого планируется в 2030 г., по оценкам специалистов, обещает 2-3% ВВП в год.

Эр-Рияд также возлагает большие надежды на Имран Хана и новый состав законодателей парламента, ожидая их поддержку в Йеменском кризисе и усиления роли Исламабада в Исламском военном антитеррористическом альянсе (ИВАА) в противостоянии шиитскому Ирану. ИВАА часто называют исламским НАТО, который со дня его основания в 2016 г. до настоящего времени возглавляет пакистанский генерал в отставке Рахил Шариф.

Йеменский кризис, развязанный Эр-Риядом еще весной 2015 г., осложнил отношения и с Исламабадом, в первую очередь с законодателями парламента. 26 марта 2015 г. ВВС КСА нанесли первые авиаудары по территории соседнего Йемена, контролируемого хуситами. Вслед за бомбардировками планировалась наземная операция, в которой ожидалось участие союзнических войск Египта и Пакистана; от последнего требовалось направить в зону конфликта военные истребители, военно-морские суда и сухопутные войска. Официальная поддержка военной операции тогдашним премьером Н.Шарифом резко контрастировала с отказом парламентариев в апреле 2015 г. направить войска федеральной армии на «чужую войну».

Неудачи в последние годы затяжной военной кампании КСА в Йемене вновь потребовали поддержки Исламабада. В феврале 2018 г. Служба связей с общественностью Ставки федеральной армии Пакистана информировала, что, «в продолжение сотрудничества в области безопасности, контингент пакистанской армии направляется в КСА с миссией обучения и консультирования. Действия войск ограничиваются границами КСА…». 1000 военнослужащих сухопутных войск присоединились к 1180 пакистанским военнослужащим, которые уже были дислоцированы в Саудовской Аравии в рамках действующего двустороннего Соглашения о безопасности 1982 г. В ответ на действия генералитета пакистанские парламентарии устно выразили возражения против размещения войск в КСА, посетовав, что решение Ставки сухопутных войск было принято в обход парламента.

В связи с этим, сегодня в ответ на признание и обещание многомиллионных инвестиций власти КСА ожидают от Имран Хана поддержки депутатов его правящей ДСП официально направить войска в зону военных действий на границе КСА и Йемена, что означает присоединение к военной кампании Эр-Рияда против хуситов и, как следствие, дальнейшая эскалация Ближневосточного кризиса. Пойдет ли на это Исламабад и до какой степени – время покажет.

Государственный визит Имран Хана в КСА совпал по времени с трехдневным визитом начальника штаба сухопутных войск Пакистана генерала К. Баджвы в Пекин. Именно Китай был назван министром иностранных дел Пакистана Ш. Куреши «краеугольным камнем» внешней политики Пакистана. И именно аффилированные с генералитетом подрядные кампании заняты на строительстве инфраструктурных проектов КПЭК. Примечательность этого визита заключается в том, что, в силу ряда причин, специфики военно-гражданских отношений в Пакистане, он наглядно демонстрирует, кто же управляет этой страной, как военные «отвоевывают» и на протяжении нескольких лет удерживают контроль над основными направлениями внешней политики Пакистана.

Наталья Замараева, кандидат исторических наук, старший научный сотрудник сектора Пакистана Института востоковедения РАН, специально для интернет-журнала «Новое Восточное Обозрение».

The Prime Minister Imran Khan, the leader of the Pakistan Tehreek-e-Insaf (PTI, Pakistan Movement for Justice) that came to power after the parliamentary elections on July 25 2018, made his first foreign visit, namely to the countries of the Persian Gulf: the Kingdom of Saudi Arabia (KSA) and the United Arab Emirates (UAE) on September 19 – 20. The first foreign visit of a Prime Minister is usually made with the objective to demonstrate the priorities of the country’s foreign policy. However, with Islamabad, that is not always the case.

An invitation from the KSA Royal Family is considered a decency and a guarantee of support by the leading Pakistani politicians. In the first decade of the 21st century, the Saudi Arabians stood up for the life of the Pakistani ex-Prime Minister Nawaz Sharif (convicted in his native land in 2001) and gave him shelter for 7 long years; later, in October 2007, they welcomed his returning to Islamabad and, in 2013, supported his election as the Prime Minister for the third nonconsecutive term.

In September 2018, the parties traditionally rallied for expanding the cooperation in economy, defence, increasing the bilateral trade, confirmed the importance of developing joint projects and resolving the issue of 2.7 m Pakistani labour migrants who had come to Saudi Arabia to get jobs.

The currency deficit became one of the first challenges that the Imran Khan administration encountered. It manifests itself, in particular, in the fact that, according to the Pakistani mass media, Islamabad is unable to pay out the loans of the China-Pakistan Economic Corridor (CPEC) pilot project that is being implemented under the auspices of the One Belt, One Road Initiative (BRI). Washington DC that demands that Islamabad exert pressure on the Afghan Taliban in order to make them begin negotiations with the Government of National Unity can block the originally planned applying to the International Monetary Fund (IMF) for an assistance package.

Requesting the assistance of Riyadh is an unconditional guarantee of new loans provided by the IMF. But Islamabad chose a different approach by inviting the KSA to become the third member of the CPEC.  The Royal Family’s agreement to finance the Corridor projects is tantamount to resolving the crisis in the balance of payments, but the main thing is investing in the pilot project that is to begin in 2030 and is expected to account for 2 – 3% of the GDP annually, according to the estimates of experts.

Riyadh expects a lot from Imran Khan and the new legislators in the Parliament looking forward to receiving their support regarding the Yemen crisis and intensifying the role of Islamabad in the Islamic Military Counter Terrorism Coalition (IMCTC) in order to counter Iran ruled by Shiah Muslims.  The IMCTC is often referred to as the Islamic NATO, it has been headed by the Commander-in-Chief and retired General Raheel Sharif since its foundation in 2016 and until this very day.

The Yemen crisis that Riyadh started already in spring 2015 complicated the relations with Islamabad as well, first, with the legislators in the Parliament. On March 26, 2015, the KSA air force launched the first strikes on the territory of the neighbouring country of Yemen controlled by the Houthis. A land operation was planned after the air strike, the allied forces of Egypt and Pakistan were expected to take part; the latter was to send jet fighters, naval ships and land army to the area of the conflict. The official support of the military operation by the then Prime Minister Nawaz Sharif contrasted sharply with the refusal of the Parliament to send the federal army troops to wage “somebody else’s war” in April 2015.

The failure in the KSA’s prolonged military campaign in Yemen over the recent years required the assistance of Islamabad once again. In February 2018, the Pakistan Federal Army General Headquarters PR Service informed that “In continuation of ongoing Pak-KSA bilateral security cooperation, a Pakistan Army contingent is being sent to KSA on training and advice mission. The military action will remain within the KSA borders…” 1,000 soldiers of the land army troops joined the 1,180 Pakistani soldiers already deployed in Saudi Arabia under the auspices of the effective bilateral 1982 Security Agreement. In response to the action on the part of the General Headquarters, the Pakistani Parliament objected to the deployment of the troops in the KSA, stating angrily that the decision of the Land Army General Headquarters had been made bypassing the Parliament.

In this connection, in response to the recognition and promise to make multi-million investment, the KSA authorities currently expect Imran Khan and the representatives of the ruling PTI party that he is heading to approve the decision to send troops to the area of the military conflict on the KSA – Yemen border, which de facto means joining the military operation of Riyadh against the Houthis and, as a result, the further escalation of the Middle East crisis. Time will show whether or not and to what extent Islamabad will make this move.

The official visit of Imran Khan to the KSA coincided with the 3 day visit of the Pakistani Chief of Army Staff (COAS) Qamar Javed Bajwa’s visit to Beijing. It was China that the Pakistani Minister for Foreign Affairs Shah Mehmood Qureshi called the cornerstone of Pakistan;s foreign policy. And it is the contractor companies affiliated with the General Headquarters that are employed in the construction work under the auspices of the CPEC infrastructural projects. This visit is notable because, due to a number of reasons and the peculiarities of the military – civilian relations in Pakistan, it gives a clear picture of who is de facto running this country, of the military winning over and keeping the control over the main areas of Pakistan’s foreign policy.

Natalia Zamarayeva, Ph.D (History), Senior Research Fellow, Pakistan section, Institute of Oriental Studies of the Russian Academy of Sciences, exclusively for the online magazine “New Eastern Outlook”.